Перед прощанием Сталин предупредил, что на
меня возлагается новая задача, от успешного решения которой зависит многое. В
Ставке Верховного Главнокомандования нас ознакомили с общим планом развития
наступления на курском направлении. Ради этого и создавался новый фронт, который
был назван Центральным. В его состав включались 21-я, 65-я общевойсковые и 16-я
воздушная армии Донского фронта, 2-я танковая, 70-я армии и ряд частей и
соединений из резерва Ставки.
Войскам нового фронта предстояло развернуться между Брянским и Воронежским
фронтами, которые в это время продолжали наступление на курском и харьковском
направлениях, и, взаимодействуя с Брянским фронтом, нанести глубокоохватывающий
удар в общем направлении на Гомель, Смоленск, во фланг и тыл орловской
группировке противника.
Начало этой красивой по замыслу операции намечалось на 15 февраля. Но для того
чтобы ее начать, надо было прежде всего сосредоточить войска, основная масса
которых со своими тылами находилась в районе Сталинграда.
Мои доводы о нереальности этого срока не убедили Ставку. Конечно, хотелось бы
начать операцию как можно скорее, пока противник не успел подтянуть силы с
других участков и из глубины. Но в сложившейся обстановке перегруппировка войск
была чрезвычайно затруднена. Правда, мне обещали всевозможную помощь.
Оставалось одно — быстрее вернуться под Сталинград и приступить к переброске
войск, техники и тылов в райи он сосредоточения.
С первого же момента мы столкнулись с огромными трудностями. В нашем
распоряжении была единственная [187] одноколейная железная дорога, которую
удалось восстановить к этому времени. Она, конечно, не могла справиться с
переброской огромного количества войск. Планы перевозок трещали по всем швам.
График движения нарушался. Заявки на эшелоны не удовлетворялись, а если и
подавались составы, то оказывалось, что вагоны не приспособлены для перевозки
личного состава и лошадей.
Наш доклад обо всех этих ненормальностях только ухудшил положение. Принять меры
для ускорения переброски войск было поручено НКВД. Сотрудники этого наркомата,
рьяно приступившие к выполнению задания, перестарались и произвели на местах
такой нажим на железнодорожную администрацию, что та вообще растерялась. И если
до этого еще существовал какой-то график, то теперь от него и следа не осталось.
В район сосредоточения стали прибывать смешанные соединения. Материальная часть
артиллерии выгружалась по назначению, а лошади и машины оставались еще на месте.
Были и такие случаи, когда техника выгружалась на одной станции, а войска — на
другой. Эшелоны по нескольку дней застревали на станциях и разъездах. Из-за
несвоевременной подачи вагонов 169 тыловых учреждений и частей так и оставались
под Сталинградом. Снова пришлось обратиться в Ставку. Попросил предоставить
железнодорожной администрации возможность самостоятельно руководить работой
транспорта. Наша просьба была удовлетворена, последовало соответствующее
указание. Но нам еще долго вместе с железнодорожниками пришлось разбираться, где
и какие части выгружены.
А время шло. Больше задерживаться было нельзя. Оставив под Сталинградом своего
заместителя — генерала Трубникова с группой офицеров, я со штабом и управлением
фронта направился в район Ельца. Здесь мы развернули свой командный пункт.
Пока наводилась связь с уже прибывшими войсками, я с группой офицеров отправился
в штаб Брянского фронта, к нашему соседу справа, с которым нам предстояло
взаимодействовать. Командовал фронтом мой старый знакомый по службе в Забайкалье
и по кампании на КВЖД в 1929 году —генерал М. А. Рейтер. Ехали долго, с трудом
пробиваясь через снежные заносы. Тяжелая дорога лишний раз напоминала, какие
испытания ожидают наши войска еще до того, как они сойдутся с противником. [188]
Соседи встретили нас очень тепло и с большой радостью. Им предстояло с 12
февраля перейти в наступление, и на действия нашего фронта они возлагали большие
надежды. Ознакомившись с обстановкой на участке Рейтера и обсудив все вопросы
взаимодействия войск на стыке фронтов, я вынужден был немедленно поставить
задачи тем нашим войскам, которые уже выходили в район сосредоточения, чтобы при
продвижении соседа вперед не оголился его левый фланг.
Вернувшись на КП, мы своим коллективом приступили к изучению материалов,
поступавших от всех видов разведки, и к ознакомлению с районом предстоящих
действий войск. Положение оказалось значительно хуже, чем мы предполагали.
Район сосредоточения, только что освобожденный от противника, не был подготовлен
и оборудован для приема большой массы войск,- боевой техники и материальных
средств. Работы по созданию баз, путей подвоза и организации тылов пришлось
вести параллельно с подготовкой к наступлению.
Из железных дорог имелась только одна ветка Касторное—Курск с короткой рокадой
Ливны—Мармыжи. Движение поездов по этой ветке в то время могло осуществляться
только до станции Щигры. Непрерывная пурга усугубляла бездорожье. Снежные заносы
были так велики, что для движения автотранспорта пришлось использовать в
качестве грунтового пути железнодорожную насыпь на участке Золотухино —
Буденовка.
Многочисленные колонны войск, грузовиков и боевых машин с большим трудом
продвигались от станции выгрузки на запад по единственной автогужевой дороге
Елец — Ливны — Золотухине. В связи с недостатком автомашин и лошадей солдаты
вынуждены были нередко нести на себе станковые пулеметы, противотанковые ружья,
а часто и минометы. Артиллерия отстала от войск. С перевозкой боеприпасов было
бы совсем плохо, если бы не помощь местных жителей: крестьяне на своих подводах
подвозили снаряды от села к селу. Вообще жители только что освобожденных сел
ничего не жалели, чтобы помочь нам. Сами оставшись без крова, без запасов
продовольствия, они старались приютить, обогреть солдат, делились с ними
последним куском хлеба. [189]
Большой отрыв тыловых частей и баз от района сосредоточения затруднял
обеспечение действующих войск всем необходимым. После длительного и тяжелого
марша по занесенным снегом дорогам солдаты сильно уставали, а прибыв на место,
не имели возможности нормально отдохнуть.
Все это в конечном итоге привело к тому, что войска вновь организованного
Центрального фронта не смогли сосредоточиться в установленный срок. Начало
наступления было перенесено на 25 февраля. К этому времени мы располагали частью
войск 65-й армии и присланными из резерва Ставки 2-й танковой армией (которой
предстояло еще собрать застрявшие в пути танки), 2-м кавалерийским корпусом, а
также двумя лыжно-стрелковыми бригадами. Они и были развернуты на рубеже Чернь,
Михайловна, Конышевка, Макаровка общим протяжением 150 километров. 21-я армия
все еще была на пути из Сталинграда к Ельцу, а передаваемая из резерва Ставки
70-я армия находилась на подходе к району сосредоточения.
Но делать нечего, пришлось начать наступление. 65-я армия, подчинив себе часть
дивизий Брянского фронта, действовавших в нашей полосе, двинулась в направлении
Михайловна, Лютеж; правее ее на Дмитровск должна, была идти 70-я армия; левее —
на Севск — 2-я танковая генерал-лейтенанта А. Г. Родина, а на левом фланге
фронта на направлении Хутор Михайловский, Новгород-Северский наступала
конно-стрелковая группа (2-й гвардейский кавалерийский корпус, усиленный двумя
лыжно-стрелковыми бригадами и танковым полком) под командованием генерала В. В.
Крюкова.
Наступление вначале развивалось успешно. 65-я армия, поддержанная справа частью
сил 70-й армии, отбрасывая противника, достигла Комаричей и Лютежа, 2-я танковая
армия овладела Середина-Будой, а конно-стрелковая группа, не встречая особенно
сильного сопротивления, вырвалась еще дальше. Предчувствуя подвох со стороны
врага, я приказал Крюкову остановиться и прочно закрепиться на рубеже Севска. Но
неугомонного рубаку не так-то просто было унять в его порыве. Он уже достиг
Десны у Новгород-Северского, мало заботясь о разведке на флангах.
Да, наши части далеко выдвинулись. А у соседей дела сложились иначе. Брянский
фронт, перешедший в наступление [190] еще 12 февраля, потеснив противника
местами до 30 километров, к концу февраля вынужден был остановиться на рубеже
Новосиль, Малоархангельск, Рождественское. Не добилась успеха и левофланговая
16-я армия Западного фронта, наносившая удар во взаимодействии с нами.
Предпринимая столь грандиозную операцию, как глубокое окружение всей орловской
группировки противника, Ставка, по-видимому, кое-что недоучла. К этому времени
противник начал оправляться от нанесенных ему советскими войсками ударов на
брянском и харьковском направлениях и сам стал готовиться к контрнаступлению. В
район Орла и южнее прибывали все новые и новые соединения, перебрасываемые
противником из его вяземско-ржевской группировки. Партизаны и воздушная разведка
предупреждали о сосредоточении вражеских сил в районе Брянска и выдвижении их в
сторону Севска. Войска противника стягивались и к северу от Рыльска и Шостки.
Все войска, которые у нас имелись, были втянуты в бои на образовавшемся к этому
времени широком фронте. Противник явно опережал нас в сосредоточении и
развертывании сил. Наша 21-я армия только начала выгружаться в районе Ельца.
Тылы застряли под Сталинградом. В войсках ощущался острый недостаток всего —
продовольствия, фуража, горючего, боеприпасов.
Не могу умолчать о нашем упущении в начале этой операции. Поспешность переброски
войск в новый район помешала нам предварительно ознакомиться с местностью и
одновременно с общевойсковыми соединениями передислоцировать дорожные части с их
техникой, а также транспортные подразделения. Забыли об этом и высшие органы,
планировавшие операцию вновь созданного фронта. Все стремились к одному — как
можно быстрее собрать войска. В результате прибывавшие соединения оказывались в
тяжелом положении — без дорог, без транспорта. Необходимые поправки пришлось
вносить уже в процессе сосредоточения войск и в ходе боевых действий.
Я доложил Сталину, что в таких условиях войска фронта не смогут справиться с
задачей. После этого задача фронту была изменена. Теперь мы должны были нанести
удар на север в сторону Орла силами 21, 70 и 2-й танковой армий, чтобы во
взаимодействии с войсками Брянского и левого крыла Западного фронта разгромить
[191] орловскую группировку противника. Но в той обстановке и эта операция не
сулила успеха. Противник значительно превосходил нас в силах.
Мы переживали за нашу конно-стрелковую группу, на обоих флангах которой враг
подозрительно накапливал войска. Повторяю Крюкову свой приказ: приостановить
продвижение на запад, закрепиться на рубеже реки Сев и удерживать Севск до
подхода частей 65-й армии. Предупреждаю, чтобы вел усиленную разведку в северном
и южном направлениях. Но Крюков уже ничего не успел сделать. Вырвавшуюся к Десне
конно-стрелковую группу противник атаковал с фланга и тыла. С большим трудом она
пробилась из окружения, в чем ей помогли подоспевшие на помощь части 2-й
танковой и 65-й армий.
Чтобы остановить здесь противника, нам пришлось развернуть 65-ю армию на широком
участке по восточному берегу реки Сев.
Радовало одно: успешное продвижение наших войск оказало серьезную поддержку
левому соседу — Воронежскому фронту, отвлекая значительные силы противника с его
участка. 60-я армия соседа смогла продвинуться вперед. То, что враг стянул
против нас значительные силы, во многом облегчило положение Воронежского фронта,
когда гитлеровцы перешли там в наступление.
Получив новую задачу, мы приступили к перегруппировке войск, сосредоточивая
основные силы на орловском направлении — направлении главного удара. Сюда была
нацелена и только что прибывшая из резерва Ставки 70-я армия. Она была
сформирована из пограничников, отличных солдат, прекрасно подготовленных для
ведения боя в любой обстановке. Мы возлагали на эту армию большие надежды и
направили ее на самый ответственный участок — на правый фланг, в стык с войсками
Брянского фронта. Но действия пограничников были неудачны. Объяснялось это
неопытностью старших командиров, впервые оказавшихся в столь сложной боевой
обстановке. Соединения вводились в бой с ходу, неорганизованно, по частям, без
необходимого обеспечения артиллерией и боеприпасами к ней.
Возлагая ответственность за неудачные действия армии на ее командование и штаб,
не могу снять вины с себя и со своего штаба: поспешно вводя армию в бой, мы
поставили ей задачу, не проверив подготовку войск, не [192] ознакомившись с их
командным составом. Это послужило для меня уроком на будущее.
Как только выдалась возможность, я поехал к пограничникам. Добраться до них
стоило большого труда. Пришлось использовать три способа передвижения: по дороге
на машине, затем по просеке на санях, а километров пятнадцать мы с членом
Военного совета фронта Телегиным прошли на лыжах.
Личное знакомство открыло глаза на многое. Мы убедились, что необходимо заменить
командарма и усилить штаб армии более опытными офицерами. Приложили все усилия к
тому, чтобы это было сделано поскорее: предстояли новые бои.
Между тем обстановка накалялась. Войска Брянского фронта, встретив сильное
сопротивление противника, остановились на рубеже Новосиль, Архангельское,
Рождественское и дальше продвинуться не смогли. По сообщению командующего
фронтом Рейтера, враг настолько усилил свою орловскую группировку, что можно
было ожидать контрудара каждую минуту. А штаб Воронежского фронта уже бил
тревогу: противник перешел в наступление, ведет бои за Харьков, продвигается к
Белгороду.
На нашем участке гитлеровцы сопротивлялись со все возраставшим упорством, бои
принимали затяжной характер. У нас сохранялась еще надежда, что с вводом в бой
21-й армии нам удастся хотя бы немного потеснить противника. На большее
рассчитывать было трудно...
"Нет, все-таки наступать нам сейчас не время, только
напрасно ослабляем свои силы..." — подумал я. В момент тяжелых раздумий о
перспективах наступления я получил приказание Ставки: срочно направить 21-ю
армию в район Обояни в распоряжение командующего Воронежским фронтом.
Оказывается, крупные неприятельские силы прорвались на харьковском и
белгородском направлениях с угрозой продвижения на Курск.
Пришлось доложить в Ставку, что наше положение не улучшается, подход войск и
тылов фронта затягивается, снабжение войск материальными средствами наладить не
удается, а враг значительно усилил свою группировку против войск фронта. С
уходом 21-й армии соотношение сил будет и вовсе не в нашу пользу. [193]
Мой доклад возымел действие. Во второй половине марта Ставка приняла решение о
нецелесообразности продолжать наступление на Орел. Это решение было правильным.
Все мы воспрянули духом.
Центральный фронт получил задачу перейти к обороне, организовав ее на рубеже
Городище, Малоархангельск, Троена, Лютеж, Коренево. Мы дополнительно получили
48-ю армию П. Л. Романенко, 13-ю армию Н. П. Пухова, перешедшую к нам из
Брянского фронта вместе с участком, который она занимала, и 60-ю армию И. Д.
Черняховского из Воронежского фронта, тоже с занимаемым ею участком. К этому
времени оба наших соседа отбили вражеские удары и теперь, как и мы, находились в
обороне.
Замысел немецко-фашистского командования ударами с севера — со стороны Орла и с
юга — со стороны Белгорода окружить и уничтожить советские войска в районе
Курска провалился. Но врагу ценой больших усилий удалось удержать в своих руках
два важных выступа — один восточнее и юго-восточнее Орла, а второй восточное и
северо-восточнее Харькова. Между этими выступами, которые упорно оборонял
противник, образовалась огромная Курская дуга, выдвинувшаяся до 200 километров
на запад. Оборона этой дуги и была возложена на войска Центрального и
Воронежского фронтов.
Командование, штаб и политическое управление фронта переключились на решение
новых задач. Надо было создать оборону, непреодолимую для врага. Значит, она
должна быть глубоко эшелонированной и прежде всего противотанковой. Наученные
горьким опытом минувших боев, мы знали, что, предпринимая наступление, враг
будет широко применять танки, а поэтому в первую очередь нужно готовиться к
борьбе с ними.
Противнику не раз удавалось сравнительно легко прорывать нашу оборону. В
частности, именно потому мы потеряли Харьков и Белгород. На мой взгляд,
объяснялось это тем, что у нас не уделялось должного внимания своевременному
созданию необходимых резервов, при наступлении расходовались все силы до
предела, фронт вытягивался в нитку, отрываясь от своих баз. Сказывалась и
слабость нашей оперативной и стратегической разведки. [194]
В результате противник имел возможность, отходя, создавать крупные группировки
сил и наносить неожиданно контрудары, парировать которые нам было нечем.
Отсутствие в глубине нашей обороны оперативных резервов позволяло врагу, прорвав
фронт на узких участках, почти безнаказанно идти на окружение наших войск.
Для ознакомления с положением и нуждами фронта к нам из Москвы в апреле прибыли
начальник тыла Красной Армии А. В. Хрулев, заместитель начальника Генерального
штаба А. И. Антонов и Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии — начальник
Центрального штаба партизанского движения П. К. Пономаренко, назначенный и нам
членом Военного совета.
Московские товарищи находились у нас довольно продолжительное время, вникая в
вопросы, относящиеся к состоянию войск, тылов — фронтовых и армейских (многие из
них еще не были перевезены в районы расположения войск), интересовались
проблемами оперативно-стратегического характера. Я поделился своими мыслями об
организации обороны Курского выступа. Мне предложили изложить свои соображения в
служебной записке на имя Верховного Главнокомандующего, что я и сделал. В
записке давалась краткая оценка обстановки, сложившейся на южном крыле
советско-германского фронта в результате зимней кампании 1942/43 года, и
высказывались некоторые предположения, касающиеся военных действий летом.
Наиболее вероятным участком фронта, где противник попытается развернуть летом
свое решающее наступление, будет Курская дуга. Здесь он постарается повторить
то, что ему не удалось зимой, но уже большими силами. Этому способствует
конфигурация фронта. То, что противник продолжает перебрасывать войска в районы
Орла и Белгорода, выдает его намерение воспользоваться своим нависающим
положением над нашими частями, расположенными на Курской дуге. В записке
говорилось о настоятельной необходимости создания сильных резервов Верховного
Главнокомандования, расположенных восточнее Курской дуги, — они помогут отразить
любой удар вражеских сил на этом направлении.
Так как в предстоящем сражении будет участвовать [195] несколько фронтов, я
коснулся в записке и некоторых вопросов руководства боевыми действиями.
Не беру на себя смелость утверждать, что эта служебная записка возымела свое
действие. Возможно, сама общая обстановка на фронтах требовала особого внимания
к Курской дуге. Но весной 1943 года в тылу Центрального и Воронежского фронтов
был организован новый, Резервный фронт (вскоре преобразованный в Степной военный
округ, а затем — в Степной фронт). Все-таки, видимо, и наше предложение о
создании надежных резервов за Курским выступом было учтено.
Восстановленная
часть главы
Предпринимая столь грандиозную операцию, как глубокое окружение всей орловской
группировки противника, Ставка допустила грубый просчет, переоценив свои
возможности и недооценив возможности врага. А тот, уже успев [250] оправиться от
нанесенных ему советскими войсками ударов на брянском и харьковском
направлениях, сам готовился к нанесению здесь контрудара.
В этих условиях не могло быть и речи о выполнении войсками Центрального фронта
первоначально поставленной ему задачи. После моего доклада по ВЧ Сталину задача
была изменена. Но и она к этому времени и в той обстановке не сулила успеха.
Противник явно превосходил наши силы.
В связи с усиливавшейся опасностью на левом фланге нашего фронта было отдано
распоряжение коннострелковой группе генерала В.В. Крюкова приостановить
продвижение на запад. Ей надлежало закрепиться в районе Севска и удержишь город
до подхода частей 65-й армии, вместе с тем продолжать вести разведку в северном
и южном направлениях, где было обнаружено скопление крупных сил противника.
Крюков нарушил приказ. Вышедшая к Десне коннострелковая гриппа была атакована
крупными вражескими силами во фланг и тыл и окружена. Она хотя и вырвалась из
окружения, в чем ей помогли подоспевшие на помощь части 65-й армии и 2 ТА, но
понесла тяжелые потери.
Самоволие и беспечность генерала Крюкова дорого нам обошлись: помимо
значительных потерь в людях и лошадях в составе группы мы оставили Севск,
крупный населенный и важный опорный пункт на реке Сев.
По данным, полученным от штаба Воронежского фронта, перешедший в наступление
противник добился значительных успехов. Он сумел обойти Харьков и продвигался в
направлении Белгорода.
Войска нашего фронта, достигнув с тяжелыми боями рубежа Брянцево, Тросна, Лютеж
и река Сев, вели упорные бои, которые приняли затяжной характер. У нас
сохранилась еще надежда на то, что с помощью 21-й армии нам удастся немного
потеснить противника. По всему было видно, что на большее рассчитывать мы не
могли. Невольно пришлось задуматься над вопросом: неужели в Ставке не понимают,
что при создавшейся обстановке и без расчета на крупный успех мы только
распыляем свои силы, и так уже порядком ослабленные? И тут поступает неожиданное
решение Ставки: срочно направить 21-ю армию в район Обояни в распоряжение
командующего Воронежским фронтом в связи с прорывом крупных неприятельских сил
на харьковском и белгородском направлениях и угрозой развития немецких войск на
Курск.
С чем же нам наступать? Ведь противнику и без того удалось достичь [251]
превосходства, а с уходом 21-й армии соотношение сил в его пользу еще больше
возросло.
Я вынужден был доложить в Ставку о невозможности выполнить поставленную фронту
задачу.
Во второй половине марта Ставка Верховного Главнокомандования приняла решение о
нецелесообразности продолжения наступления на Орел. Это решение было правильным.
Все мы воспрянули духом, надеясь, что ошибки, допущенные Ставкой зимой и весной
1942 года, не повторятся.
Изучая обстановку, противника и предугадывая характер предстоящих сражений, я
невольно задумывался над причинами многих поражений советских войск за прошедший
период, в частности в операции, связанной с потерей Харькова и Белгорода. На мой
взгляд, происходило это потому, что нашим Верховным Главнокомандованием при
проведении наступательной или оборонительной операции не уделялось должного
внимания своевременному созданию необходимых резервов, при наступлении
расходовались все силы до предела, фронт вытягивался в нитку, отрываясь от своих
баз. Не учитывались возможности противника и состояние своих войск. Желание
превалировало над возможностями.
Совершенно неудовлетворительной оказалась наша глубокая оперативная да и
стратегическая разведка.
Противник при отходе имел возможность создавать крупные группировки своих сил и
наносить нам неожиданно контрудары, парировать которые было нечем.
Отсутствие в глубине нашей обороны оперативных резервов позволяло противнику
после прорыва фронта на узких участках безнаказанно идти на глубокое окружение
советских войск, а окружив, беспрепятственно уничтожать их.
Возникали еще и такие острые вопросы:
"распределенческое" управление войсками,
место начальника Генерального штаба, роль представителей Ставки...
В апреле для ознакомления с положением и нуждами фронта у нас побывали член ГКО
Г.М. Маленков, начальник Тыла Красной Армии А.В. Хрулев, заместитель начальника
Генерального штаба А.И. Антонов. Вместе с ними прибыл первый секретарь ЦК КП(б)
Белоруссии, начальник Центрального штаба партизанского движения П.К.
Пономаренко, назначенный к нам членом Военного совета.
Товарищи из Москвы находились у нас продолжительное время. Обсуждая с ними ряд
вопросов, относящихся к состоянию войск, фронтовых и армейских тылов (многие из
них [252] еще не добрались до мест расположения своих соединений), поделился и
тем, что особо волновало меня,
Перед отъездом они предложили изложить все мои соображения в служебной записке
на имя Верховного Главнокомандущего, что я и сделал. Маленков обещал передать ее
Сталину.
В записке кратко оценивалась обстановка, сложившаяся на южном крыле
советско-германского фронта в результате зимней кампании 1942/43 года, и
высказывались некоторые предположения на лето 43-го. В ней отмечалось, что
наиболее вероятным участком фронта, где противник летом 1943 года попытается
развернуть свое решительное наступление, будет Курская дуга. Там он постарается
совершить то, что ему не удалось зимой, но уже большими силами. Продолжающаяся
переброска войск в район Орла и севернее подтверждает возможность таких
намерений противника, а конфигурация фронта способствует их осуществлению. Я
подчеркивал настоятельную необходимость создания мощных резервов Верховного
Главнокомандования, расположенных в глубине (восточнее Курской дуги), для
отражения удара крупных вражеских сил на курском направлении.
Обращалось внимание и на несколько непонятное положение в управлении войсками,
когда начальник Генерального штаба вместо того, чтобы управлять из центра, где
сосредоточены все возможности для этого, убывает на длительное время на один из
участков фронта, тем самым выключаясь из управления. Заместитель Верховного
Главнокомандующего тоже выбывает на какой-то участок, и часто получалосъ так,
что в самые напряженные моменты на фронте в Москве оставался один Верховный
Главнокомандующий. В данном случае получалось
"распределенческое" управление
Фронтами, а не централизованное.
Я считал, что управление фронтами должно осуществляться из центра – Ставкой
Верховного Главнокомандования и Генеральным штабом. Они же координируют действия
фронтов, для чего и существует Генеральный штаб. Уже первые месяцы войны
показали нежизненность созданных импровизированных оперативных командных органов
"направлений", объединявших управление несколькими фронтами. Эти
"направления"
вполне справедливо были ликвидированы. Зачем же Ставка опять начала применять то
же, но под другим названием — представитель Ставки по координированию действий
двух фронтов? Такой представитель, находясь при командующем одним из фронтов,
чаще [253] всего, вмешиваясь в действия комфронтом подменял его. Вместе с тем за
положение дел он не нес никакой ответственности, полностью возлагавшейся на
командующего фронтом, (который?) часто получал разноречивые распоряжения по
одному и тому же вопросу: из Ставки — одно, а от ее представителя — другое.
Последний же, находясь в качестве координатора при одном из фронтов, проявлял,
естественно большую заинтересованность в том, чтобы как можно больше сил и
средств стянуть туда, где находился сам. Это чаще всего делалось в ущерб другим
фронтам, на долю которых выпадало проведение не менее сложных операций.
Помимо этого, уже одно присутствие представителя Ставки, тем более заместителя
Верховного Главнокомандующего при командующем фронтом ограничивало инициативу,
связывало комфронтом, как говорится, по рукам и ногам. Вместе с тем появлялся
повод думать о некотором недоверии командующему фронтом со стороны Ставки ВГК.
Упоминалось мной и о том, что при штабе фронта имелись от Генерального штаба так
называемые направленцы. Это были лица, чаще всего генералы, в обязанности
которых входила всесторонняя и своевременная информации Генерального штаба о
действиях войск фронта. Не достаточно ли их присутствия, чтобы информировать
центр о действиях фронтов и контролировать их?
Вот эти вопросы были затронуты в моей служебной записке на имя Верховного
Главнокомандующего. Не беру на себя смелость утверждать, что мои предложения
оказали свое влияние на последующие решения Ставки. Однако сложившаяся общая
обстановка на фронтах требовала особого внимания к Курской дуге и принятия
соответствующих мер. Именно этими соображениями я и руководствовался.
Используя все возможности, мы к началу сражения смогли довести численность
стрелковых дивизий только до 4,5—5 тыс. и лишь отдельных — до 6—7 тыс. человек.
В то же время (по вполне достоверным данным) в находившихся против нас вражеских
дивизиях насчитывалось: в пехотных — 10—12 тыс., танковых — 15—l6,
моторизованных — 14 тыс. человек. Несмотря на большие потери, которые понесли
немецкие войска в зимний период, фашистскому командованию удалось восполнить их.
А на фронте тучи все сгущались. В конце июля стали поступать данные о крупных
передвижениях немецких бронетанковых, артиллерийских и пехотных соединений и их
выдвижении к переднему краю.
С апреля в районе Курской дуги войска обеих
сторон стали усиленно готовиться к летней кампании.
Наш КП располагался в Ельце. Этот крупный железнодорожный узел привлекал
внимание противника и подвергался частым бомбардировкам. Уже поэтому место было
неподходящее. В новой обстановке появилась необходимость перенести КП ближе к
войскам. Поэтому мы перебрались в населенный пункт Свобода, севернее Курска. К
этому времени заботами нашего штаба новый КП был полностью подготовлен и связан
со всеми армиями и соединениями, а также с соседними фронтами справа и слева.
Характер действий противника и данные всех видов разведки все больше убеждали
нас, что если немецко-фашистская армия вообще в состоянии в ближайшее время
предпринять наступление с решительными целями, то это будет в районе Курской
дуги. Конфигурация этого района способствовала применению излюбленного приема
немецкого командования — нанесению ударов под основание выступа по сходящимся
направлениям (в данном случае на Курск). В случае удачи противник вышел бы в тыл
Центрального и Воронежского фронтов и окружил около семи наших армий,
оборонявшихся на Курской дуге. Непрекращающаяся переброска войск противника,
особенно танков и артиллерии, из глубины в район Орловского выступа подтверждала
наши предположения.
Как стало впоследствии известно из трофейных документов, немецкое командование,
планируя операции на 1943 год, приняло решение в первую очередь разгромить
советские войска, оборонявшиеся на Курской дуге. О том, какое значение оно
придавало этой операции, получившей условное название
"Цитадель", видно из
приказа [197] Гитлера от 15 апреля 1943 года:
"Я решил, как только позволят
условия погоды, осуществить первое в этом году наступление
"Цитадель". Это
наступление имеет решающее значение. Оно должно, дать нам инициативу на весну и
лето".
Но далеко не все немецкие генералы верили в успех наступления под Курском. На
совещании у Гитлера 4 мая 1943 года командующий 9-й немецкой армией
генерал-полковник Модель заявил:
"Противник рассчитывает на наше наступление,
поэтому, чтобы добиться успеха, нужно следовать другой тактике, а еще лучше,
если вообще отказаться от наступления". Подобные же колебания проявили и
командующие группами армий
"Юр" и "Центр" фельдмаршалы Манштейн и Клюге.
Тем не менее в целях восстановления пошатнувшегося авторитета Германии и
предотвращения распада фашистского блока гитлеровское командование, пользуясь
отсутствием второго фронта в Европе, после длительной подготовки и неоднократных
откладываний сроков решило начать наступление под Курском.
Советскому командованию удалось своевременно разгадать замыслы противника,
предположительные направления основных его ударов и даже сроки перехода в
наступление. Учитывая сложившуюся на фронте обстановку и намерения врага, Ставка
приняла решение в оборонительной операции под Курском ослабить его ударные
группировки, а потом перейти в наступление на всем южном участке фронта — от
Смоленска до Таганрога, Не могу умолчать о том, что при обсуждении в Ставне
предстоявшей операции (на этом совещании присутствовали и мы — командующие
фронтами) были сторонники не ожидать наступления противника, а, наоборот,
упредить удар. Ставка поступила правильно, не согласившись с этим предложением.
В соответствии с принятым Ставкой решением Центральному и Воронежскому фронтам
были отданы указания о создании прочной обороны.
Наибольшую опасность мы у себя на Центральном фронте видели в основании
Орловского выступа, нависавшем над нашим правым крылом. Поэтому было решено
создать здесь наиболее плотную группировку сил. На этом же направлении
предусматривалось расположить и основную часть фронтовых резервов. [198]
Такое решение вытекало из следующих соображения. Наиболее выгодным для
наступления противника являлось орловско-курское направление, и главный удар (на
юг или юго-восток) нужно было ожидать именно здесь. Наступление
немецко-фашистской ударной группировки на любом другом направлении не создавало
особой угрозы, так как войска и средства усиления фронта, располагавшиеся против
основания Орловского выступа, могли быть в любое время направлены для усиления
опасного участка. В худшем случае это наступление могло привести только к
вытеснению наших войск, оборонявшихся на Курской дуге, а не к их окружению и
разгрому.
Принятое командованием Центрального фронта решение было одобрено Верховным
Главнокомандующим, и войска приступили к организации обороны.
Против орловской группировки противника, нависавшей над нашим правым флангом,
оборонялись соединения 48, 13 и 70-й армий на фронте от Городища до Брянцева
протяжением 132 километра. Левее, на 174-километровом фронте от Брянцева до
Коренева, занимали оборону войска 65-й и 60-й армий.
Как и всегда, я решил создать необходимые в любой обстановке резервы, поэтому
2-я танковая армия была выведена во второй эшелон, а во фронтовой резерв — 9-й и
19-й танковые корпуса и 17-й гвардейский стрелковый корпус, нацеленный на то,
чтобы занять позиции в полосе 13-й армии, если в том будет необходимость.
О том, как мы старались создать высокую плотность войск на угрожаемом
направлении, можно судить хотя бы по таким цифрам. Здесь в полосе протяжением 95
километров мы сосредоточили 58 процентов всех наших стрелковых дивизий, 70
процентов артиллерии и 87 процентов танков и самоходно-артиллерийских установок.
На этом же направлении были расположены войска второго эшелона и фронтового
резерва (танковая армия и два отдельных танковых корпуса). На остальные 211
километров фронта приходилось меньше половины нашей пехоты, треть артиллерии и
меньше одной пятой части танков. Это был, конечно, риск. Но мы сознательно шли
на такую концентрацию сил, уверенные, что враг применит излюбленный свой метод —
удар главными силами под основание выступа. Наша разведка и партизаны
подтверждали, что мощная группировка вражеских войск [199] создается именно на
том направлении, где мы ожидали.
К разработке общего плана оборонительной операции фронта были привлечены
командующие армиями: 48-й — генерал-лейтенант П. Л. Романенко, 13-й —
генерал-лейтенант Н. П. Пухов, 70-й — генерал-лейтенант И. В. Галанин, сменивший
к этому времени прежнего командарма, 65-й — генерал-лейтенант П. И. Батов, 60-й
— генерал-лейтенант И. Д. Черняховский, 2-й танковой — генерал-лейтенант А. Г.
Родин и 16-й воздушной — генерал-лейтенант С. И. Руденко. После утверждения
плана началась работа конкретно на местности. В ней приняли деятельное участие
командование фронта, политическое управление, командующие армиями и родами
войск, начальники служб и начальник тыла.
Учитывая, что противник будет наносить удар безусловно крупными силами,
командование фронта уже в конце марта в своих приказах и директивах дало войскам
конкретные указания об оборудовании оборонительных рубежей. Начальник инженерных
войск фронта генерал-майор А. М. Прошляков наметил детальный график и приложил
много усилий, чтобы работы выполнялись в установленные сроки и с хорошим
качеством. На этого энергичного и инициативного генерала можно было полностью
положиться. Скромный, даже несколько застенчивый, он умел проявить и волю и
непреклонную решимость. Глубокие знания и богатый практический опыт позволяли
ему справляться с самыми сложными задачами. Заботливый и требовательный
командир, чудесный товарищ, он пользовался всеобщей любовью. Работать с ним было
приятно.
Планомерная подготовка обороны Курского выступа началась с апреля и продолжалась
до самого вражеского наступления. Строительство укреплений главной полосы велось
войсковыми частями. В сооружении второй и третьей полосы обороны, а также
тыловых армейских и фронтовой полос наряду с войсками активно участвовало
местное население.
Организуя эти работы, мы использовали опыт, накопившийся к этому времени. Все
приказы и директивы командования фронта требовали создания прочной, глубоко
эшелонированной, многополосной полевой обороны [200] с максимальным развитием
инженерных сооружений на всю ее оперативную глубину.
В начале предполагалось построить пять оборонительных полос общей глубиной
120—130 километров. Но затем. глубина оборонительных полос на отдельных,
наиболее важных, направлениях была увеличена до 150—190 километров.
За три месяца войска фронта оборудовали шесть основных оборонительных полос.
Кроме того, были построены промежуточные рубежи и отсечные позиции,
протянувшиеся на сотни километров. Ходы сообщения между траншеями строились с
таким расчетом, чтобы при необходимости они могли служить отсечными позициями.
Батальонные узлы сопротивления, как правило, были подготовлены к круговой
обороне.
Особое внимание уделялось прикрытию стыков, обеспечению маневра артиллерии
траекторией и колесами, а также маневра войск по фронту и из глубины.
Всего войсками фронта за апрель — июнь было отрыто до 5 тысяч километров траншей
и ходов сообщения, установлено до 400 тысяч мин и фугасов. Только на участие
,13-й и 70-й армий было выставлено 112 километров проволочных заграждений, из
которых 10,7 километра — электризованных, и свыше 170 тысяч мин.
Располагая данными о том, что немецкое командование, готовясь к летнему
наступлению, особые надежды возлагает на массированные удары своих танковых
войск, оборону Курского выступа мы строили прежде всего как противотанковую, в
расчете на отражение ударов крупных танковых группировок противника. Приходилось
учитывать и то, что противник собирается широко применять свои новые мощные
танки "тигр" и самоходные орудия
"фердинанд". Мы подготовили сильные
противотанковые рубежи с мощными опорными пунктами на наиболее опасных
направлениях и максимально насытили их артиллерией.
К отражению вражеских танков решено было привлечь всю артиллерию фронта, в том
числе и зенитную, сосредоточив ее основные силы в полосах обороны 13-й, частично
48-й и 70-й армий на направлении ожидаемого главного удара противника.
Для лучшей организации взаимодействия и удобства управления опорные пункты
объединялись в противотанковые [201] районы. К июлю на правом крыле фронта
глубина противотанковой обороны достигла 30—35 километров. Только в полосе 13-й
армии на главной полосе обороны насчитывалось 13 противотанковых районов,
состоявших из 44 опорных пунктов; на второй полосе имелось 9 таких районов с 34
опорными пунктами, а на третьей полосе —15 районов с 60 противотанковыми
опорными пунктами.
Большое внимание было уделено созданию различного вида противотанковых
заграждений. Перед передним краем и в глубине обороны на танкоопасных
направлениях была подготовлена сплошная зона таких препятствий. Сюда входили
минные поля, противотанковые рвы, надолбы, плотины для затопления местности,
лесные завалы.
Хотя использование гвардейских минометов —
"катюш" для борьбы с танками
инструкцией не предусматривалось, было решено и их привлечь к выполнению этой
задачи. Чтобы найти наиболее эффективные способы применения реактивной
артиллерии для отражения массированных танковых атак, с минометчиками провели
опытные стрельбы по макетам танков. Они показали высокий процент попаданий.
К борьбе с танками противника в случае их вклинения в нашу оборону мы готовили в
дивизиях и армиях подвижные отряды заграждения, которые в ходе боя должны были
выставлять на пути вражеских танков мины, фугасы и переносные препятствия. Эти
отряды состояли в дивизиях из одной-двух саперных рот, а в армиях — из
инженерного батальона, усиленного автоматчиками. Им заранее указывались
вероятные районы их действий.
Кроме отрядов заграждения в дивизиях, армиях и во фронте были созданы
артиллерийские противотанковые резервы. В моем резерве находились три
противотанковые артиллерийские бригады и два противотанковых артполка.
При создании обороны особое внимание уделялось организации системы огня. Огневые
средства эшелонировались на всю армейскую глубину. Предусматривался маневр огнем
и массирование его на угрожаемых направлениях. Для обеспечения простоты и
надежности управления огнем создавалась разветвленная сеть наблюдательных
пунктов с устойчивой связью. [202]
При построении боевых порядков в ротных районах обороны мы в первую очередь
руководствовались требованием создать непроницаемую огневую завесу. Исходя из
условий местности, подразделения располагались в одном случае углом вперед, в
другом углом назад, что позволяло держать под обстрелом всю местность внутри
батальонного района и вести фланкирующий и косоприцельный огонь. Почти во всех
батальонах был подготовлен заградительный и сосредоточенный огонь станковых
пулеметов как перед передним краем, так и в глубине батальонных районов и
полковых участков. Минометные роты заранее пристреляли участки и рубежи. Расчеты
противотанковых ружей располагались повзводно или отделениями на танкоопасных
направлениях.
По такому же принципу строилась система огня пехотного оружия во второй и
тыловой армейской оборонительных полосах. На участках, занятых войсками, эти
рубежи по насыщенности огневыми средствами почти не уступали главной полосе. В
тыловой полосе 13-й армии плотность огневых средств была даже выше, чем на
главной полосе обороны.
На вероятных направлениях действий противника мы сосредоточили мощные
артиллерийские группировки. Общая плотность артиллерии у нас составляла 35
стволов,, в том числе более 10 противотанковых орудий, на километр фронта, но в
полосе обороны 13-й армии эта плотность была намного выше.
Наряду с оборонительными работами войска усиленно занимались боевой подготовкой.
Не менее трети всех занятий проводилось в ночных условиях. Неутомимая учеба шла
в штабах.
Противник собирался применить тяжелые танки
"тигр", имевшие толстую броню и
вооруженные 88-миллиметровой пушкой. Наши бойцы и командиры изучали
тактико-технические данные этих машин, осваивали методы борьбы с ними. В каждой
армии были оборудованы полигоны, где проводились боевые стрельбы по
танкам-мишеням. Расчеты 45-миллиметровых пушек учились бить по гусеницам танков
с близких дистанций. В результате систематических занятий удалось значительно
повысить мастерство артиллеристов.
Боевая готовность артиллеристов проверялась прямо на позициях. Прибыв на
наблюдательный пункт артиллерийского [203] командира, проверяющий в соответствии
с планом обороны сообщал, что в таком-то районе появился противник. Цели
указывались на позициях гитлеровцев. Не проходило и минуты, как открывался
меткий огонь. Я неоднократно устраивал такую проверку и убедился, что
артиллеристы поняли свою роль в предстоящем сражении и серьезно к нему
готовятся.
В подготовке артиллерии и организации системы огня большая заслуга принадлежала
неутомимому командующему артиллерией фронта генералу В. И. Казакову.
Политическое управление фронта под руководством генерал-майора С. Ф. Галаджева
развернуло огромную работу, добиваясь сплочения подразделений, усиления
активности партийных и комсомольских организаций, повышения боевой выучки,
стойкости и чувства взаимной выручки, бережного отношения к оружию и боевой
технике. Вся эта работа нацеливалась на дальнейшее укрепление морально-боевого
духа бойцов и командиров.
Мы постоянно следили за качеством инженерного оборудования полос и позиций,
организацией противотанковой обороны на важнейших направлениях. Я сам много раз
выезжал в войска, осматривал укрепления, беседовал с людьми. Радовало, что бойцы
и командиры были уверены в своих силах, в устойчивости построенной ими обороны.
За их плечами был уже немалый опыт боев на этом рубеже в феврале — марте, когда
они успешно отразили все атаки врага. Проверяя оборону в районе Понырей, я
спросил солдат одного из подразделений, как они оценивают свои оборонительные
позиции. Бойцы единодушно заверили, что через их позиции противник не пройдет. И
надо сказать, они сдержали свое обещание: все попытки гитлеровцев прорваться
через Поныри потерпели крах.
Знакомясь с войсками 60-и армии, переданной нам из Воронежского фронта, я
внимательно приглядывался к генералу И. Д. Черняховскому. Это был замечательный
командующий. Молодой, культурный, жизнерадостный. Изумительный человек! Было
видно, что в армии его очень любят. Это сразу бросается в глаза. Если к
командарму подходят докладывать не с дрожью в голосе, а с улыбкой, то понимаешь,
что он достиг многого. Командиры всех рангов остро чувствуют отношение старшего
начальника, и, наверное, мечта каждого из нас — поставить [204] себя так, чтобы
люди о радостью выполняли все твои распоряжения. Вот этого Черняховский достиг
(пожалуй, так же, как и командарм 65 П. И. Батов).
Хочу еще раз коснуться понятия
"сработанность". Мне казалось, что с Черняховским
каждому легко работать. Но вот член Военного совета армий А; И. Запорожец никак
не мог найти с ним общий язык. Человек это был видный — старый большевик, герой
гражданской войны. В свое время он хорошо воевал. Но переменились времена, армия
стала другой, а товарищ жил и работал по старинке. И начались у него стычки с
молодым, растущим командармом. Как мы с К. Ф. Телегиным ни старались сгладить их
отношения, ничего не вышло. Было видно, что это разные люди и дружной работы не
получится. Пришлось доложить Верховному Главнокомандующему. Сталин выслушал,
подумал немного и согласился:
— Да, их надо развести.
Через два дня Запорожец был отозван в Москву.
Напряженная обстановка, ожидание ожесточенных боев вызвали законное беспокойство
у некоторых товарищей; Из хороших побуждений — уберечь от лишнего риска людей, и
без того много испытавших и только недавно вырванных из фашистской неволи, — они
предлагали заранее эвакуировать население с территории Курской дуги. Мы с этим
никак не могли согласиться. Эвакуация населения неизбежно отразилась бы на
настроении войск. Солдаты строили укрепления, готовились любой ценой отстоять
завоеванное. Делалось все для того, чтобы ни у кого и мысли не возникло о
возможности отхода. Командный пункт, управление, штаб и тылы фронта
располагались в центре Курской дуги. Мы принимали меры, чтобы все запасы,
необходимые для ведения длительного боя, тоже были сосредоточены здесь. И если
бы даже противнику удалось отрезать нас, мы смогли бы удержать Курский выступ.
Население верило в наши силы и не думало об эвакуации. Ставка тоже поддержала
нас. К чести курских товарищей, они сразу поняли, что мы правы. Мысль об
эвакуации больше не возникала.
Много позже меня спрашивали: почему мы были так уверены, что отобьем врага?
[205]
Эта уверенность имела прочную основу. Выросли, об--рели опыт наши командиры.
Солдаты научились драться и побеждать. Страна все в больших масштабах
обеспечивала нас новейшей техникой и оружием. Произошли важные перемены в
организационной структуре войск. Появились крупные артиллерийские соединения —
дивизии и корпуса — резервы Верховного Главнокомандования, что позволяло
сосредоточивать большие массы артиллерии на нужных направлениях (этому
способствовал и перевод орудий на механическую тягу). Сильнее стала наша
авиация, оснащенная самыми современными по тем временам самолетами. Нет, теперь
никакая вражеская сила не могла сломить нас!
Очень многое сделали для нас партизаны Брянщины и Белоруссии. С некоторыми их
командирами мы были знакомы лично. Не забылись наши встречи летом 1942 года на
КП Брянского фронта в районе Ефремова. После Московской конференции руководители
партизанских отрядов и соединений собрались у нас, чтобы вместе с командованием
фронта обсудить вопросы совместной работы. Здесь они познакомились с новыми
образцами оружия, изготовленного специально для партизан. Среди этих товарищей
были В. И. Козлов, С. А. Ковпак, А. Н. Сабуров и другие. Всех мы удачно
перебросили через линию фронта в их партизанские районы. В те дни еще более
окрепла наша дружба. Она помогала нам организовать взаимодействие между войсками
и народными мстителями. С партизанскими штабами мы поддерживали постоянную
связь. Оттуда к нам поступали сведения о передвижениях войск противника.
Наблюдения нашей воздушной разведки перепроверялись и дополнялись партизанами.
По их целеуказаниям авиация бомбила важные вражеские объекты. Со своей стороны
мы но мере сил помогали народным мстителям: снабжали оружием, боеприпасами,
медикаментами, вывозили раненых на Большую землю.
В штабе фронта в результате неослабного наблюдения за противником были собраны
исчерпывающие сведения о том, что он сосредоточивает свои силы в районе
Орловского выступа. А из штаба Воронежского фронта сообщали, что немецкие войска
подтягиваются и в Харьковско-Белгородский район. На основании этих данных можно
было сделать вывод, что наши предположения [206] верны: противник готовит
наступательную операцию именно против Курского выступа и собирается нанести
удары с двух направлений — орловского и белгородского.
В мае и июне сильно активизировалась немецкая авиация. Она совершала налеты на
железнодорожные узлы, станции, мосты, стремилась помешать нам подвозить к фронту
войска, технику, боеприпасы и горючее. По удаленным от фронта объектам эти удары
наносились в ночное время группами по 20—25 самолетов. Днем ударам подвергались
прифронтовые и фронтовые объекты. Здесь действовали небольшие группы
бомбардировщиков под прикрытием истребителей, а иногда и одиночные самолеты.
Для борьбы с авиацией противника была привлечена вся 16-я воздушная армия
генерала Руденко, успевшая перебазироваться под Курск, части авиации ПВО страны,
фронтовая и армейская зенитная артиллерия. Завязалась настоящая борьба за
господство в воздухе.
Противник упорно старался нарушить наши перевозки. Это еще более осложняло и без
того трудные задачи тыла фронта. Начальник тыла генерал-майор Н. А. Антипенко —
умелый организатор, человек исключительной энергии — и его отлично слаженный
аппарат сумели справиться со всеми трудностями. Чтобы ускорить перевозки,
использовались все средства. Прокладывались новые пути. На полуразрушенных
железнодорожных ветках, где нельзя было использовать паровозы, вагоны двигались
на конной тяге. Днем и ночью по дорогам шли автомашины, тянулись повозки.
Исключительный героизм проявляли железнодорожники Курского узла, под разрывами
бомб устранявшие разрушения, причиненные вражеской авиацией. Большую помощь в
ликвидации последствий бомбежек, в прокладке обводных путей и в работах
оборонного характера оказывали жители Курска.
Курские рабочие своими силами создали мастерские по ремонту танков, автомашин,
артиллерийского оружия. Тысячи местных жителей влились в наши войска. И все-таки
людей не хватало. Снова сокращаем обслуживающий персонал тыловых частей. Люди
приходят и из госпиталей и медсанбатов — раненые, едва окрепнув, спешат в свои
подразделения.
К лету нам удалось довести численность стрелковых дивизий до 4,5—5 тысяч
человек. И лишь отдельные дивизии [207] — их было не более четырех — насчитывали
до 6—7 тысяч.
Вторая половина июня ознаменовалась особенно сильными воздушными боями. Бывали
дни, когда в воздухе с обеих сторон участвовало одновременно свыше сотни
самолетов, и все это происходило на сравнительно небольшом участке неба. С
нашего командного пункта мы имели возможность наблюдать волнующую картину
воздушных схваток.
Заметили мы, что вражеские самолеты-разведчики стали часто появляться и над
селом, где располагался наш КП. Жили мы в крестьянских домах. Поэтому на всякий
случай возле каждой избы были вырыты щели для укрытия от осколков и пуль. То,
что не позаботились о блиндажах, было, конечно, нашим большим упущением. Дом, в
котором я остановился, стоял против ворот, ведущих в монастырский парк.
Неподалеку возвышались два больших тополя. Одним словом, дом был очень приметен.
Но обратили мы внимание на это лишь тогда, когда зачастили немецкие самолеты.
Решили сменить место КП, да все некогда было.
Обычно поздно вечером я просматривал шифровки, а затем шел ужинать в столовую
Военного совета, помещавшуюся в соседнем доме. Но однажды я почему-то не стал
ожидать у себя шифровальщика, а, позвонив ему, попросил, чтобы он принес
шифровки в столовую. Вскоре туда же пришли Казаков, Малинин, Телегин и еще
некоторые работники штаба. Ровно в 23 часа шифровальщик принес депеши. В это же
время пролетел немецкий самолет, сбросил осветительные бомбы, а затем послышался
шум еще одного самолета и свист сброшенных им бомб. Я успел лишь подать команду
"Ложись". Все легли на пол, и тут же прогремел оглушительный взрыв... Комната
наполнилась пылью от осыпавшейся штукатурки. Со звоном разлетелись стекла. Вслед
за этим взрывом последовал второй, но уже дальше. Из нас никто не пострадал.
Однако от дома, где я жил, ничего не осталось — он был снесен второй бомбой.
Спас меня просто случай, а возможно, интуиция. На войне всякое бывает.
Все же не обошлось без жертв. Осколком бомбы был убит часовой, находившийся
невдалеке от моего дома, и ранены второй часовой и младший адъютант, успевшие
спрыгнуть в щель. [208]
Пришел генерал Г. Н. Орел. Растерянно разводя руками, сказал:
"Ну и дела!"
Оказывается, увидев повешенные фашистским летчиком
"люстры", он спрятался в
щель, а потом не выдержал и снова вернулся к себе в дом. Именно в это время
раздался взрыв бомбы. Она угодила точнехонько в щель, в которой только что сидел
генерал. Да, на войне многое зависит от случая.
— И как вы догадались уйти из щели? — спросил кто-то. Григорий Николаевич
засмеялся:
— Знаете, уж очень там тесно и холодно было, как будто в могилу попал и тебя
сейчас зароют. Плюнул я и вылез: если уж погибать, так лучше дома, в тепле...
Смех смехом, а рисковать больше мы не имели права. Усложнившаяся обстановка не
давала возможности перенести КП. Решили здесь зарыться в землю. Заботами
начштаба фронта Малинина и начальника инженерной службы Прошлякова в парке
бывшего монастыря были быстро оборудованы хорошие блиндажи, куда мы и перешли.
А тучи все сгущались. В конце июня стали поступать данные о крупных
передвижениях немецких бронетанковых, артиллерийских и пехотных соединений. Они
подтягивались к переднему краю. Артиллерийская и воздушная разведки засекали все
новые артиллерийские позиции, скопления вражеских танков в балках и рощах вблизи
переднего края.
2 июля Ставка предупредила: противник вот-вот перейдет в наступление. Это было
уже третье предупреждение. Первое мы получили 2 мая, второе — 20 мая.
В ночь на 5 июля в полосе 13-й и 48-й армий были захвачены немецкие саперы,
разминировавшие минные поля. Они показали: наступление назначено на три часа
утра, немецкие войска уже заняли исходное положение.
До этого срока оставалось чуть более часа. Верить или не верить показаниям
пленных? Если они говорят правду, надо уже начинать запланированную нами
артиллерийскую контрподготовку, на которую выделялось до половины боевого
комплекта снарядов и мин.
Времени на запрос Ставки не было, обстановка складывалась так, что промедление
могло привести к тяжелым последствиям. Присутствовавший при этом представитель
Ставки Г. К. Жуков, который прибыл к нам [209] накануне вечером, доверил решение
этого вопроса мне. Благодаря этому я смог немедленно дать распоряжение
командующему артиллерией фронта об открытии огня.
В 2 часа 20 минут 5 июля гром орудий разорвал предрассветную тишину, царившую
над степью, над позициями обеих сторон, на обширном участке фронта южнее Орла.
Паша артиллерия открыла огонь в полосе 13-й и частично 48-й армий, где ожидался
главный удар, как оказалось, всего за десять минут до начала артподготовки,
намеченной противником.
На изготовившиеся к наступлению вражеские войска, на их батареи обрушился огонь
свыше 500 орудий, 460 минометов и 100 реактивных установок М-13. В результате
противник понес большие потери, особенно в артиллерии, нарушилась его система
управления войсками.
Немецко-фашистские части были застигнуты врасплох. Противник решил, что
советская сторона сама перешла в наступление. Это, естественно, спутало его
планы, внесло растерянность в ряды немецких солдат. Врагу потребовалось около
двух часов, чтобы привести в порядок свои войска. Только в 4 часа 30 минут он
смог начать артиллерийскую подготовку. Началась она ослабленными силами и
неорганизованно.
В 5 часов 30 минут орловская группировка немецко-фашистских войск перешла в
наступление на 40-километровом фронте всей полосы обороны 13-й армии и на
примыкавших к ней флангах 48-й и 70-й армий.
В первый день наступления противник ввел в бой массу танков, в том числе
"тигров", и тяжелых самоходных артиллерийских установок
"фердинанд".
Наступление поддерживалось сильным артиллерийским огнем и ударами авиации с
воздуха. До 300 бомбардировщиков, действуя группами по 50—100 самолетов, бомбили
всю тактическую глубину нашей обороны, и главным образом огневые позиции
артиллерии. Ожесточенные бои развернулись на ольховатском направлении, на
участке 81-й и 15-й стрелковых дивизии 13-й армии. Здесь противник наносил
главный удар силами трех пехотных и двух танковых дивизий. Атака поддерживалась
большим числом самолетов. [210]
В боевых порядках танковых трупа следовала пехота на бронетранспортерах и в
пешем строю.
Немецкое командование, видимо, рассчитывало повторить атаку, подобную той,
которую оно предприняло летом 1942 года из района Курска в направлении на
Воронеж. Однако враг жестоко просчитался: время было не то.
Наша артиллерия, минометы,
"катюши" и пулеметы встретили наступавших сильным
огнем. Орудия прямой наводки и противотанковые ружья в упор расстреливали
вражеские тайки. Активно действовала и наша авиация.
Завязались тяжелые, упорные бои. Попадая на паши минные поля, вражеские танки
подрывались один за другим. Идущие за ними машины по их следам продолжали
преодолевать заминированные участки.
"Тигры" и "фердинанды" своим огнем
прикрывали действия средних танков и пехоты.
Атакованные этой стальной лавиной, наши войска самоотверженно сражались,
используя все средства поражения врага. Против танков применялись и
45-миллиметровые пушки. Броню
"тигров" они пробить не могли. Стреляли с близкого
расстояния по гусеницам. Саперы и пехотинцы под ураганным огнем подбирались к
остановившимся вражеским машинам, подкладывали под них мины, забрасывали
гранатами и бутылками с зажигательной смесью. Стрелковые подразделения в это
время своим огнем отсекали следовавшую за танками пехоту и контратаками
истребляли ее. Четыре ожесточенные атаки были успешно отбиты воинами 13-й армии,
и только в результате пятой атаки, когда противник ввел свежие силы, ему удалось
ворваться в расположение 81-й и 15-й стрелковых дивизий. Наступило время
поддержать эти соединения авиацией. Командующему 16-й воздушной армией был отдан
приказ нанести удар по прорвавшемуся противнику. Руденко поднял в воздух более
200 истребителей и 150 бомбардировщиков. Их удары замедлили темп наступления
гитлеровцев на этом участке, что позволило перебросить сюда 17-й стрелковый
корпус, две истребительно-противотанковые и одну минометную бригады. Этими
силами удалось задержать продвижение врага. [211]
Несмотря на то что противник нанес удар огромной силы, ему в первый день боев
удалось вклиниться в нашу оборону только на 6—8 километров.
По имевшимся у нас данным, можно было судить, что немецкое командование еще не
ввело в сражение всех сил своей главной группировки, и на следующий день нужно
было ожидать новых мощных ударов. В ночь на 6 июля я доложил Ставке обстановку.
Верховный Главнокомандующий тут же сообщил мне, что для усиления фронта из его
резерва нам передается 27-я армия под командованием генерал-лейтенанта С. Т.
Трофименко. Это сообщение сильно нас обрадовало. Для встречи армии были высланы
офицеры штаба. Но радость оказалась преждевременной. Утром мы получили второе
распоряжение: 27-ю армию, не задерживая, направить в распоряжение Воронежского
фронта в связи с угрожающим положением в районе Обояни. Ставка предупредила,
чтобы мы рассчитывали только на свои силы. При этом на нас возлагалась
дополнительная задача — оборона Курска, в случае если противник прорвется с юга,
с участка Воронежского фронта.
— Имейте в виду, — сказал Сталин, — положение вашего левого соседа тяжелое,
противник оттуда может нанести удар в тыл ваших войск.
Пришлось срочно изыскивать средства, чтобы подкрепить это направление.
Выход был один — стянуть войска на угрожаемый участок за счет ослабления армий,
находившихся на вершине Курского выступа. Командующему 60-й армией И. Д.
Черняховскому было приказано дивизию, находившуюся в его армейском резерве,
срочно направить в резерв фронта. Фронтовым транспортом в течение суток она была
перевезена со всем своим вооружением к месту назначения. Из резерва фронта в
район Курска выдвигался 9-й танковый корпус.
Для усиления стыка между 13-й и 70-й армиями были переброшены два танковых полка
из 65-й армии. Не могу не упомянуть о реакции командарма П. И. Батова на мое
распоряжение: он стал доказывать, что без этих полков он не сумеет остановить
противника, если тот перейдет в наступление. Пришлось поставить контрвопрос: что
опаснее для 65-й армии — удар противника с фронта или выход на ее тылы?
Дополнительных разъяснений не потребовалось. [212] Танковые полки были быстро
направлены в указанный район.
В первый день сражения на нашем фронте отчетливо определилось направление
главного удара противника. Основные усилия он направлял не вдоль железной
дороги, как это предусматривалось вторым вариантом (предположение) нашего плана
обороны, а несколько западнее, на Ольховатку.
Вследствие этого пришлось отказаться от маневра фронтовыми резервами, так как
для его проведения не хватало времени. Решено было как можно скорее нанести
короткий, но сильный контрудар по вклинившемуся в вашу оборону противнику,
использовав для этого 17-й гвардейский стрелковый и 16-й танковый корпуса.
На рассвете 6 июля наша артиллерия и авиация обрушили огонь на вражеские войска,
а предназначенные для контрудара общевойсковые соединения перешли в наступление.
Части 17-го корпуса продвинулись на два километра. Здесь к ним присоединились
подразделения 15-й и 81-й дивизий, вот уже вторые сутки сражавшиеся в окружении.
На разных участках здесь держались два батальона, семь рот, одиннадцать взводов
и много отдельных небольших групп солдат во главе со своими офицерами. Занимая
выгодные позиции, они не дрогнули, когда их обошли вражеские танки. Нанося
противнику удары в спину, эти герои замедляли его продвижение. Гитлеровцы
бросали против них крупные силы. Но советские солдаты стойко отбивали атаки
вражеских танков и нехоты. Смельчаки сильно помогли нашим контратакующим частям,
которые вовремя подоспели им на выручку. Теперь эти бойцы и командиры влились в
наступающие подразделения и устремились вперед.
Однако наше продвижение вскоре приостановилось. Противник успел ввести свежие
силы. 250 немецких танков и большое количество пехоты атаковали позиции корпуса.
Упорно обороняясь, наши части отошли в исходное положение. Попытка противника на
плечах наших отходящих войск ворваться в расположение второй полосы обороны была
отражена.
Хотя предпринятый нами контрудар частями 17-го стрелкового корпуса не оправдал
ожиданий, он помешал противнику продвинуться на ольховатском направлении. Это
предопределило провал наступления орловской группировки [213] немцев. Мы
выиграли время для того, чтобы сосредоточить необходимые силы и средства на
наиболее угрожаемом направлении.
Не добившись успеха 6 июля в центре и на левом фланге нашей 13-й армии,
противник с утра 7 июля перенес основные усилия на Поныри. Здесь у нас был
мощный узел обороны, опираясь да который наши войска могли наносить фланговые
удары по противнику, наступавшему на Ольховатку. Оценив значение этого узла,
немецкое командование решило во что бы то ни стало разделаться с ним, чтобы
облегчить себе продвижение на юг. Но мы своевременно разгадали замысел врага и
подтянули сюда войска с других участков.
Чтобы усилить противотанковую оборону Понырей и поддержать артиллерией
сражавшиеся здесь части 307-й стрелковой дивизии генерал-майора М. А. Еншина,
были выделены 5-я артиллерийская дивизия прорыва, 13-я
истребительно-противотанковая и 11-я минометная бригады, а также 22-я
гвардейская бригада тяжелой реактивной артиллерии. Здесь же были сосредоточены и
части 1-й гвардейской инженерной бригады. Ночью они заняли позиции в полосе
307-й стрелковой дивизии.
С рассветом 7 июля противник начал атаки на Поныри. Разрывы тысяч бомб, снарядов
и мин, грохот орудий, гул танковых моторов и лязг гусениц сотрясали землю.
Самоотверженно сражались наши артиллеристы, отражая атаки танков. Командиры
твердо держали в своих руках управление, уверенно руководили подразделениями и
частями. Величайшую стойкость, превосходную выучку показали артиллеристы. Здесь
отличились тысячи бойцов, командиров и политработников. Трудно найти слова,
чтобы воздать должное их мужеству и героизму. Это об их стойкость разбилась
бронированная лавина врага. Это они, артиллеристы, превратили хваленые
"тигры" и "фердинанды" в бесформенные груды исковерканного металла. С помощью
артиллеристов мужественно сражавшиеся полки 307-й стрелковой дивизии отбили пять
атак противника.
Плечом к плечу с артиллеристами и пехотинцами отражали атаки врага саперы. Они
славно потрудились на оборонных работах и выше всякой похвалы действовали
теперь, отражая наступление противника. Выставленные ими на основных
танкоопасных направлениях управляемые [214] минные поля и фугасы сейчас
взрывались под вражескими танками. На многих участках путь танкам преградили
подвижные саперные отряды.
Активно взаимодействовала с наземными войсками наша авиация. Разведкой было
установлено, что в лощине у Понырей противник сосредоточил для новой атаки сотни
полторы танков и большое количество мотопехоты. Мы обрушили по ним огонь сотен
орудий, а Руденко направил туда 120 штурмовиков и бомбардировщиков. Этот налет
нанес врагу огромный урон, и его атака была сорвана.
Во второй половине дня над полем боя появилась фашистская авиация, которая
начала интенсивно бомбить наши войска. Под ее прикрытием противник снова пошел в
атаку. Ценой больших потерь ему удалось в некоторых местах немного продвинуться
вперед, а два его батальона при поддержке 50 танков даже ворвались на северную
окраину Понырей. Но это был лишь кратковременный успех. Контратакой наших войск
оба вражеских батальона были разгромлены и положение восстановлено.
Несмотря на тяжелые потери, враг продолжал штурм. Вечер не принес передышки.
Немецко-фашистское командование бросило на Поныри еще два полка пехоты и 60
"тигров". Им удалось потеснить 307-ю дивизию. Однако, приведя в течение ночи
свои части в порядок, дивизия с утра перешла в контратаку и вернула прежние
позиции. Противник, понеся большие потери, был отброшен, а Поныри остались в
наших руках.
В течение 7 и 8 июля не стихали бои и на ольховатском направлении. Вражеская
пехота при поддержке танков непрерывно атаковала нашу оборону. Но части 17-го
гвардейского стрелкового корпуса и 2-й танковой армии, фронтовая артиллерия и
авиация отразили натиск. Стойкость, массовый героизм наших солдат и офицеров
остановили врага.
К исходу третьего дня сражения почти все фронтовые резервы были втянуты в бой, а
противник продолжал вводить все новые и новые силы на направлении своего
главного удара. Можно было ожидать, что он попытается бросить в бой все, что у
него имеется, пойдет даже на ослабление своих частей на второстепенных участках
фронта. Чем удержать его? И я решился на большой риск: послал на главное
направление свой последний резерв — [215] 9-й танковый корпус генерала С. И.
Богданова, который располагался в районе Курска, прикрывая город с юга. Это было
полностью укомплектованное соединение, наша надежда и гордость.
Я сознавал, чем нам грозит этот маневр при неудаче. Ведь у соседа фронт дал
трещины. Оттуда, с юга, всегда можно было ожидать вражеского удара. Но мы
послали Ватутину свою 27-ю армию. Учитывал я и то, что позади войск Воронежского
фронта находится Резервный фронт и в критическую минуту Ставка поможет Ватутину.
В ночь на 8 июля 9-й танковый корпус был подтянут на главное направление.
8 июля в 8 часов 20 минут до 300 вражеских танков при поддержке
артиллерийско-минометного огня и ударов авиации атаковали наши позиции
северо-западнее Ольховатки на стыке 13-й и 70-й армий. Враг ворвался в боевые
порядки пехоты. Здесь успела с ходу занять позиции 3-я истребительная
артиллерийская бригада полковника В. Н. Рукосуева. Артиллеристы встретили
гитлеровцев огнем прямой наводки.
Для характеристики напряженности этого боя приведу лишь один пример. На батарею
капитана Г. И. Игишева двигалось почти три десятка танков. Артиллеристы приняли
неравный бой. Четыре орудия, подпустив врага на дистанцию 600—700 метров,
открыли огонь. Артиллеристы уничтожили семнадцать танков. Но и от нашей батареи
осталось всего одно орудие, а возле него — три человека. Они продолжали вести
огонь и подбили еще два тяжелых танка. Противник вынужден был отойти.
Совместными героическими действиями всех родов войск вражеская атака была
отбита. В этом бою во второй половине дня принимали участие и танки 9-го
танкового корпуса.
Успешно были отражены атаки и на других участках фронта.
Действуя активно на всем участке нашего правого крыла, противник попытался
нанести удар в стык 48-й и 13-й армий, но и здесь у него ничего не вышло.
Вражеский натиск стал заметно ослабевать. К 11 июля фашистские войска, понеся
огромные потери и не добившись успеха, прекратили наступление. За шесть дней
непрерывных атак противнику удалось вклиниться в пашу оборону всего от 6 до 12
километров. [216]
Таким образом, войска Центрального фронта выполнили задачу. Упорным
сопротивлением они истощили силы врага и сорвали его наступление. Северной
группе немецко-фашистских войск, наступавшей с Орловского выступа силами восьми
пехотных, шести танковых и одной моторизованной дивизий при поддержке 3500
орудий и свыше 1000 самолетов, не удалось прорваться навстречу своей южной
группе, пробивавшейся на Южном фасе Курской дуги.
Наш левый сосед — Воронежский фронт тоже остановил врага, которому здесь удалось
вклиниться на 35 километров. Ватутину хорошо помогли резервы, созданные Ставкой.
Войска Воронежского фронта постоянно усиливались частями из Степного военного
округе, преобразованного 9 июля в Степкой фронт. А затем этот фронт перешел в
наступление и отбросил врага на прежние позиции.
Нам не понадобилось воспользоваться резервами Ставки, справились без них, потому
что правильно расставили силы, сосредоточили их на том участке, который для
войск фронта представлял наибольшую угрозу. И враг не смог одолеть такую
концентрацию сил и средств. Воронежский же фронт решал задачу обороны иначе: Он
рассредоточил свои силы почти равномерно по всей полосе обороны. Именно поэтому,
на мой взгляд, враг смог здесь продвинуться на сравнительно большую глубину, и,
чтобы остановить его, пришлось втянуть в оборонительное сражение значительные
силы из резерва Ставки. Говоря об оборонительных боях войск Центрального фронта
на Курской дуге, мне хочется оттенить некоторые характерные моменты. Прежде
всего—роль представителя Ставки. Г. К. Жуков долго был на Центральном фронте в
подготовительный период, вместе с ним мы решали принципиальные вопросы
организации и ведения оборонительных действий и контрнаступления. Не без его
помощи были удовлетворены тогда многие наши запросы, адресовавшиеся в Москву. А
в самый канун битвы он опять прибыл к нам, детально ознакомился с обстановкой и
утром 5 июля, в разгар развернувшегося уже сражения, доложил Сталину:
командующий фронтом управляет войсками твердо, с задачей справится
самостоятельно. И полностью передал инициативу в мои руки.
В ходе боев наш штаб держал самую тесную связь с [217] Генеральным штабом,
достаточно .полно информируя его о положении на фронте.
Сражение на Курской дуге заставило меня снова задуматься и о месте командующего.
Многие большие начальники придерживались взгляда, что плох, тот командующий
армией или фронтом, который во время боя, руководит войсками, находясь большее
время на своем командном пункте, в штабе. С таким утверждением нельзя
согласиться. По-моему, должно существовать одно правило: место командующего там,
откуда ему удобнее и лучше всего управлять войсками.
С самого начала и до конца оборонительного сражения я неотлучно находился на
своем КП. И только благодаря этому мне удавалось все время чувствовать развитие
событий на фронте, ощущать пульс боя и своевременно реагировать на изменения
обстановки.
Я считаю, что всякие выезды в войска в такой сложной, быстро меняющейся
обстановке могут на какое-то время отвлечь командующего фронтом от общей картины
боя, в результате он не сумеет правильно маневрировать силами, а это грозит
поражением. Конечно, вовсе не значит, что командующий должен всегда отсиживаться
в штабе. Присутствие командующего в войсках имеет огромное значение. Но все
зависит от времени и обстановки.
Нашему Центральному фронту 15 июля предстояло двинуться вперед своим правым
флангом.
В этой операции, разработанной Ставкой, одновременно с Брянским фронтом, которым
уже командовал не М. А. Рейтер, а генерал-полковник М. М. Попов, приняли участие
и армии левого крыла Западного фронта — они наносили удар в южном направлении.
Навстречу им на северо-запад, на Кромы, должны были наступать войска правого
крыла Центрального фронта. Брянский фронт наносил два удара с задачей рассечения
орловской группировки противника и охвата Орла с севера и юга.
Таким образом, замысел операции сводился к раздроблению вражеской группировки и
уничтожению ее по частям. Но при этом не было учтено, что такие действия
чрезмерно рассредоточивают наши силы. Мне кажется, что было бы проще и вернее
нанести два основных мощных [218] удара с севера и юга на Брянск под основание
Орловского выступа. Но для этого надо было дать время, чтобы войска Западного и
Центрального фронтов произвели соответствующую перегруппировку. В
действительности же снова была проявлена излишняя поспешность, которая,
по-моему, не вызывалась сложившейся обстановкой. В результате войска на решающих
направлениях выступили без достаточной подготовки. Стремительного броска не
получилось. Операция приняла затяжной характер. Вместо окружения и разгрома
противника мы, по существу, лишь выталкивали его из Орловского выступа. А ведь,
возможно, все сложилось бы иначе, если бы мы начали операцию несколько позже,
сконцентрировав силы на направлении двух мощных, сходящихся у Брянска ударов.
Мне кажется, что недостаточно было учтено и то обстоятельство, что на орловском
плацдарме немецкие войска находились свыше года и успели создать здесь прочную,
глубоко эшелонированную оборону. В последнее время орловская группировка
противника значительно пополнилась соединениями, переброшенными с других
участков фронта и с запада. Правда, эти войска понесли тяжелые потери во время
наступления, но даже в таком состоянии они значительно усиливали оборону
плацдарма. Чтобы поднять дух своих солдат, гитлеровское командование объединило
войска 2-й танковой я 9-й армий, занимавших Орловский выступ, под началом
генерал-полковника Моделя, который пользовался особым доверием Гитлера и слыл
непревзойденным мастером обороны, особенно после длительных боев на
ржевско-вяземском плацдарме. К нам в руки попал приказ этого генерала в связи с
вступлением в командование. Приказ начинался так:
"Солдаты, я с вами!"
Перейдя в наступление своим правым флангом — все теми же 48, 13 и 70-й армиями,
значительно ослабленными в тяжелых оборонительных боях, — войска Центрального
фронта стали медленно продвигаться вперед, преодолевая упорное сопротивление
гитлеровцев, умело использовавших свои хорошо оборудованные рубежи. Нам в
буквальном смысле слова приходилось прогрызать одну позицию за другой. Противник
применял подвижную оборону: пока одни его части оборонялись, другие занимали
новый рубеж в 5—8 километрах. Враг то и дело бросал [219] в контратаки танковые
войска, а их у него оставалось еще достаточно. Широко применял он маневр силами
и средствами по внутренним линиям своей обороны.
С трудом продвигались вперед и войска Брянского и Западного фронтов. Прорвать
оборону противника на всю глубину им не удавалось. Не под силу оказалось этой
переданным из резерва Ставки 3-й гвардейской и 4-й танковым армиям.
Одна из этих армий—3-я гвардейская танковая вскоре прибыла к нам для
использования в направлении на Кромы. Командовал ею генерал П. С. Рыбалко,
которого я знал с 1926 года: мне тогда довелось служить инструктором в
монгольской Народной армии, а Рыбалко возглавлял в Улан-Баторе отдельный
кавалерийский эскадрон при советском посольстве. Позже Павел Семенович был
политработником, а потом, закончив соответствующие курсы, перешел на командную
должность. Командиром он был хорошим, боевым и решительным. Но ни он, ни его
подчиненные еще не успели оправиться после трудных боев на Брянском фронте.
Именно поэтому, несмотря на все усилия, танкистам не удалось преодолеть
сопротивление противника. Чтобы избежать неоправданных потерь, я обратился в
Ставку с просьбой вывести танковую армию Рыбалко в резерв. Впоследствии
гвардейцы-танкисты прославились выдающимися боевыми успехами, действуя в составе
Воронежского фронта.
Наступление развивалось медленно. Тем не менее мы и войска соседнего Брянского
фронта упорно, шаг за шагом продвигались вперед.
По сведениям партизан, подтверждавшимся показаниями пленных, противник продолжал
перебрасывать на орловский плацдарм все новые соединения с других участков.
Особенно он усиливал свои фланги, способствуя этим планомерному отходу войск,
оборонявшихся в вершине выступа.
Общими усилиями трех фронтов—Западного и Центрального, наносивших удары с севера
и юга, и Брянского, наступавшего с востока, — орловская группировка вражеских
войск была разгромлена. 5 августа дивизии Брянского фронта освободили Орел. А к
18 августа войска Центрального фронта во взаимодействии с Брянским фронтом
изгнали гитлеровцев со всего Орловского выступа и подошли к мощному вражескому
рубежу "Хаген". [220]
3 августа перешли в наступление войска Воронежского и Степного фронтов. 5
августа был освобожден Белгород. В ознаменование освобождения Орла и Белгорода
вечером 5 августа в Москве был произведен первый в истории Великой —
Отечественной войны артиллерийский салют. Родина славила войска Центрального,
Воронежского, Брянского, Западного и Степного фронтов, доблестно выполнивших
свои боевые задачи.
Наступило время, когда руководимые Коммунистической партией советский народ и
его Вооруженные Силы добились коренного перелома в ходе войны{2}. Инициатива
бесповоротно перешла в руки нашего командования.'
Героическим трудом народа Красная Армия все в большей мере оснащалась
вооружением я техникой. Совершенствовалась организационная структура войск.
Выросли новые кадры опытных, закаленных в боях командиров и политработников.
Весь народ горел желанием скорее победить ненавистного врага. После Курской
битвы советские люди увидели: этот час приближается. [221]
Восстановленная часть главы
Подводя некоторые итоги оборонительного сражения на Курской дуге войск
Центрального фронта, мне хочется отметить характерные моменты, о которых я и
раньше упоминал, поскольку считаю их принципиальными и они меня всегда
беспокоили. Первый из них — роль представителей Ставки. У нас был Г.К. Жуков.
Прибыл он к нам вечером накануне битвы, ознакомился с обстановкой Когда зашел
вопрос об открытии артиллерийской контрподготовки, он поступил правильно,
поручив решение этого вопроса командующему фронтом.
Утром 5 июля, в разгар развернувшегося уже сражения, он доложил Сталину о том,
что командующий фронтом управляет войсками твердо и уверенно, и попросил
разрешения убыть в другое место. Получив разрешение, тут же от нас уехал.
Был здесь представитель Ставки или не было бы его – от этого ничего не
изменилось, а, возможно, даже ухудшилось. К примеру, я уверен, что если бы он
находился в Москве, [278] то направляемую к нам 27-ю армию генерала С.Т.
Трофимова не стали бы передавать Воронежскому фронту, значительно осложнив тем
самым наше положение.
К этому времени у меня сложилось твердое убеждение, что ему, как заместителю
Верховного Главнокомандующего, полезнее было бы находиться в Ставке ВГК.
Второй важный момент — отношения Генерального штаба со штабами фронтов. Считаю,
что с нашей стороны поступала достаточно полная информация. Но вот некоторые
работники Генерального штаба допускали излишнее дерганье, отрывали от горячего
дела офицеров штаба фронта, в том числе и его начальника, требуя несущественные
сведения или выясняя обстоятельства того или иного события в не установленное
планом время.
В самой напряженной обстановке Малинин (начальник штаба фронта) трижды вызывался
из Генштаба к проводу для сообщения о занятии противником малозначащей высоты на
участке одного из полков 70-й армии. Я бы постеснялся по этому вопросу вызывать
к проводу начальника штаба дивизии, не говоря уже об армии.
Нередко из Москвы, минуя штаб фронта, запрашивались сведения от штабов армий,
что влекло за собой перегрузку последних, поскольку им приходилось отчитываться
и перед непосредственным командованием. Узнав о подобных фактах, я вынужден был
вмешаться и в решительной форме потребовать прекратить вредную практику.
Представителям крупных штабов нужно понимать и учитывать сложность обязанностей
офицеров штабов более низкого звена, а также их чрезмерную занятость, особенно
во время напряженного боя, и не отрывать от работы по мелочам.
Установленная форма (кто, когда, кому и о чем доносит) должна соблюдатъся и не
нарушаться в первую очередь высшими штабами.
Упоминая о наблюдавшейся тенденции со стороны Генерального штаба управлять или
добывать сведения от войск, минуя командование фронта, должен сказать, что в
этом была погрешна и Ставка. На третий день боя меня вызвал к проводу А.М.
Василевский и сообщил, что командующий 70-й армией Галанин болен, так как не мог
ему членораздельно доложить об обстановке на участке армии. Доложив Василевскому
последние данные о положении 70-й армии, [279] я счел нужным выехать туда лично.
Прибыв в армию, никакой
"крамолы" не нашел. Нормальным оказалось и здоровье
Галанина.
В этом тоже было проявлено определенное недоверие, о котором я уже говорил, к
командующему фронтом. Все эти тенденции особенно проявлялись со стороны
представителей Ставки, находившихся при том или ином фронте.
Считаю, что такие вопросы, как разработки крупной стратегической операции с
участием нескольких фронтов или отработка взаимодействия между ними,
целесообразно рассматривать в Ставке путем вызова туда командующих
соответствующими фронтами. Кстати, впоследствии и делалось, что приносило
существенную пользу.
Я увлекся рассуждениями и уклонился от событий фронте. А они в первой половине
июля складывались следующим образом. Пользуясь достигнутым успехом, без
перегруппировки перейдя в контрнаступление, соединения 48, 13 и 70-й армий
коротким ударом отбросили противники на его прежние позиции и вышли на рубеж,
занимаемый ими до начала вражеского наступления.
Центральному фронту предстояло с 15 июля перейти в наступление своим правым
флангом в общем направлении на Кромы и во взаимодействии с Брянским фронтом,
который перешел в наступление 12 июля, ликвидировать противника в районе
орловского выступа. В то же время войска Западного фронта наносили удар в южном
направлении в целях отсечения вражеской группировки в районе Орла.
Таким образом, весь замысел сводился к раздроблению орловской группировки на
части, но рассредоточивал и наши войска. Мне кажется, что было бы проще и вернее
наносить два основных сильных удара на Брянск (один — с севера, второй — с юга).
Вместе с тем необходимо было предоставить возможность войскам Западного и
Центрального фронтов произвести соответствующую перегруппировку. Но Ставка
допустила ненужную поспешность, которая не вызывалась сложившейся на этом
участке обстановкой. Поэтому-то войска на решающих направлениях (Западного и
Центрального фронтов) не сумели подготовиться в такой короткий срок к успешному
выполнению поставленных задач и операция приняла затяжной характер. Происходило
выталкивание противника из орловского выступа, а не его разгром. Становилось
досадно, что со стороны Ставки были [280] проявлены торопливость и осторожность.
Все говорило против них. Действовать необходимо было продуманнее и решительнее,
то есть, повторяю, нанести два удара под основание орловского выступа. Для этого
требовалось только начать операцию несколько позже.
Мне кажется, что Ставкой не было учтено и то обстоятельство, что на орловском
плацдарме неприятельские войска (2-я танковая и 9-я армии) находились свыше
года, что позволило им создать прочную, глубоко эшелонированную оборону.
Кроме того, к началу нашего наступления орловская группировка противника
значительно усилилась.
Приказано готовиться к новой операции.
Центральный фронт должен наступать в юго-западном направлении на Шостку, Бахмач,
Нежин, Киев, форсировать реки Десну и Днепр и во взаимодействии с Воронежским
фронтом овладеть Киевом. Разграничительная линия с соседом — станция Ленинская,
Терны, Красный Колядин, Ичня, Киев.
Общий замысел Ставки — разгромить вражеские силы на южном крыле
советско-германского фронта, освободить всю Левобережную Украину, с ходу
форсировать Днепр и захватить на его правом берегу плацдармы. Выполнение этой
задачи возлагалось на войска пяти фронтов — Центрального, Воронежского,
Степного, Юго-Западного и Южного.
На подготовку нам дали десять дней. Срок, конечно, явно недостаточный. Но
откладывать наступление нельзя: всякое промедление враг использует для усиления
своих войск и создания прочной обороны. А у нас уже имелась данные, что
гитлеровцы спешно оборудуют мощный рубеж по рекам Днепр и Сож — часть так
называемого восточного вала. Белорусские и украинские партизаны сообщили, что на
этом рубеже противник усиленно строит укрепления, подводит сюда войска. Значит,
будет держаться крепко.
Мы ясно представляли себе, насколько трудна и ответственна задача, которую
должны решить войска нашего фронта. А они еще не отдохнули после жарких боев на
Курской дуге, не успели восполнить потерь. Надо было их обеспечить
продовольствием, боеприпасами, фуражом и горючим. Все базы и склады мы старались
приблизить к войскам. Начальник тыла генерал Антипенко и его аппарат делали все
возможное, чтобы в ходе наступления не было перебоев в снабжении. Должен
сказать, что этот [222] энергичный генерал ни разу не подвел нас. И сейчас мы
верили, что тыл фронта справится с задачей.
Опираясь на опыт боев на Курской дуге, командование фронта и в наступлении
большие надежды возлагали на широкий маневр силами. Так как нам предстояло
форсировать такие крупные реки, как Десна, Сож и Днепр, начальник инженерных
войск генерал Прошляков получил указание создать необходимый резерв
переправочных средств.
26 августа Центральный фронт после некоторой перегруппировки начал наступление.
Главный удар наносился на севском направлении войсками 65-й и 2-й танковой
(сильно ослабленной) армий. Их продвижению должны были способствовать фланговые
соединения 48-й и 60-й армий, примыкавшие к ударной группировке. Вместе с нами
наступал наш левый сосед — Воронежский фронт. Его задача — разгромить противника
в районе Харькова, а затем продвигаться на Полтаву, Кременчуг и захватить
переправы на Днепре.
Наступавшую на главном направлении 65-ю армию генерала П. И. Батова мы усилили
4-м артиллерийским корпусом прорыва РВГК. В полосе войск Батова вводилась в бой
2-я танковая армия генерала С. И. Богданова. На этом направлении должны были
действовать и основные силы 16-й воздушной армии.
Партизанская разведка передала нам сведения о вражеской обороне. Много ценных
подробностей сообщили местные жители, пробравшиеся к нам через линию фронта.
Наши летчики произвели фотосъемку неприятельских позиций. Все эти данные, так же
как и показания пленных, свидетельствовали, что перед нами сильный, хорошо
оборудованный рубеж. Занимали его войска 2-й немецкой армии. Передний край этих
позиций проходил по рекам Сев и Сейм. Все населенные пункты были приспособлены к
круговой обороне и превращены в узлы сопротивления.
Начиная наступление, мы учитывали все трудности, но, откровенно говоря, упорство
противника превзошло наши ожидания. Несмотря на ураганный огонь нашей артиллерии
и непрерывные удары с воздуха, гитлеровцы не только не покидали позиций, но и
предпринимали яростные контратаки. Десятки танков, сопровождаемые [223] густыми
цепями автоматчиков и целыми эскадрильями самолетов, устремлялись навстречу
нашим войскам. Бои на земле и в воздухе не стихали ни на минуту.
С утра 27 августа мы вынуждены были подкрепить пехоту частью сил 2-й танковой
армии. Но в тот же день противник перебросил к Севску еще две пехотные и две
танковые дивизии. Гитлеровцы дрались отчаянно, не считаясь с потерями. Войскам
Батова каждый шаг стоил огромного труда. Но они настойчиво двигались вперед. К
вечеру 65-я армия во взаимодействии с танкистами Богданова овладела Севском. А
развить успех не удавалось. Вражеские контратаки следовали одна за другой.
Поскольку мы наносили удар на сравнительно узком фронте, противник имел
возможность быстро усиливать свои войска на этом направлений за счет ослабления
других участков, короче говоря, делал то же, что и мы в оборонительном сражении
на Курской дуге. Надо было лишить его этой возможности. На второй день нашего
наступления я приказал командующему 60-й армией генералу И. Д. Черняховскому
нанести вспомогательный удар частями его левого фланга, собрав для этого как
можно больше сил.
Черняховский сразу понял мою мысль. Очень быстро он сосредоточил в районе
предполагаемого удара несколько наиболее крепких дивизий, смело идя даже на
известное оголение участков своего правого фланга. И вот войска Черняховского
устремились вперед. Если на главном направлении наши части в результате тяжелых
боев за четыре дня наступления продвинулись всего на 20—25 километров, то умело
организованный Черняховским удар сразу принес более ощутимые результаты. Не
встречая сильного противодействия противника, войска 60-й армии продвинулись
далеко вперед. Используя наметившийся на этом направлении успех, мы немедленно
начали усиливать армию Черняховского фронтовыми резервами, придали ей авиацию.
29 августа 60-я армия освободила Глухов. Стало совершенно ясно, что мы нашли
слабое место в обороне противника. Этим надо было воспользоваться, не теряя ни
одного часа. Принимаю решение перенести главные усилия на левый фланг фронта.
Как можно быстрее перегруппировываем туда силы и средства. 13-я армия снимается
с правого фланга фронта и вводится в бой на [224] стыке 65-й и 60-й армий. Сюда
же перебрасывается и 2-я танковая армия.
А Черняховский, развивая наступление, к вечеру 31 августа продвинулся уже на 60
километров и расширил прорыв по фронту до сотни километров. Его войска
приближаются к Конотопу. Мы уже на территории Украины.
Мобилизуем весь фронтовой автотранспорт для переброски войск и техники в район
прорыва. Снова помог опыт, приобретенный в оборонительном сражении под Курском.
Научились мы быстро маневрировать силами. Сейчас это получилось у нас лучше, чем
у противника. Немцы поняли, какую угрозу для них создает продвижение наших войск
на конотопском направлении, и стали спешно перебрасывать сюда свои резервы. Но
лавину наших войск враг остановить уже не смог.
Надо сказать, что немецко-фашистское командование стало все чаще допускать
просчеты. Вот и сейчас оно не разобралось вовремя в обстановке и не успело
парировать удар.
Быстрое продвижение наших войск на конотопском направлении способствовало и
успеху на участках 65-й, а затем и 48-й армий. Теперь весь Центральный фронт
двинулся вперед. Опрокидывая противника, армия Батова с каждым днем наращивала
темпы наступления. Войска ее преодолели Брянские и Хинельские леса и к 5
сентября прошли 125 километров на запад. Армия захватила много пленных. В числе
трофеев—орудия, танки, оружие и другое военное имущество.
Начала продвигаться и 48-я армия, взаимодействуя с 65-й слева и левофланговыми
частями Брянского фронта справа.
Впереди Десна—широкая водная преграда, которую враг пытался использовать как
рубеж обороны. Нужно было во что бы то ни стало не дать его войскам закрепиться
здесь. Отдаю приказ Батову — ускорить продвижение, с ходу форсировать реку и во
взаимодействии с 48-й армией овладеть Новгород-Северским.
На главном направлении 13-я армия под командованием генерала Н. П. Пухова тоже
достигла Десны. Она получила задачу наступать вдоль левого берега реки и
форсировать ее южнее Чернигова, чтобы после двинуться к Днепру, преодолеть его с
ходу и захватить плацдарм [225] на западном берегу в районе Чернобыль, устье
реки Тетерев.
Войска 60-й армии, преследуя разбитого противника, сминая его части, пытавшиеся
остановить наше продвижение, 6 сентября овладели Конотопом, еще через три дня —
Бахмачом. Южнее этого города были окружены и после двухдневного боя разгромлены
четыре вражеские пехотные дивизии. 15 сентября после короткого боя войска
Черняховского освободили Нежин. Дорога на Киев была открыта.
В это время правофланговые армии соседа слева — Воронежского фронта вели еще бои
на рубеже Ромны, Лохвица, отстав от нашего левого крыла на 100—120 километров.
Между войсками двух фронтов образовался огромный разрыв. Черняховский был
вынужден часть сил выделить для обеспечения растянувшегося фланга, ослабляя этим
свою ударную группировку.
Дело, конечно, неприятное. Но с другой стороны, такое глубокое продвижение 60-й
и 13-й армий на черниговском и киевском направлениях открывало перед нами
заманчивые перспективы: мы могли нанести удар во фланг вражеской группировке,
которая вела бои против войск правого крыла Воронежского фронта и сдерживала их
продвижение. Тем самым мы не дали бы врагу отводить войска за Днепр,
способствовали бы продвижению соседа, возможно, совместными усилиями нам удалось
бы овладеть Киевом. Мое предложение обсуждалось, но не было принято. Больше
того, мне выразили неудовольствие, что Черняховский с моего разрешения занял
Прилуки, которые находились за пределами нашей разграничительной линии.
В связи с тем что наш левый фланг все более растягивался, по моей просьбе Ставка
передала нам из своего резерва 61-ю армию генерала П. А. Белова, которую мы
вскоре ввели между 65-й и 13-й армиями на черниговском направлении. Это
позволило значительно сузить полосу наступления 60-й армии, что ускорило ее
продвижение к Киеву. Я побывал у Черняховского после того, как его войска
освободили Нежин. Солдаты и офицеры переживали небывалый подъем. Они забыли про
усталость и рвались вперед. Все жили одной мечтой — принять участие в
освобождении столицы Украины. Такое настроение, конечно, было и у Черняховского.
Все его [226] действия пронизывало стремление быстрее выйти к Киеву И он многого
достиг. Войска 60-й армии, сметая на своём пути остатки разгромленных вражеских
дивизий, двигались стремительно, они уже были на подступах к украинской столице.
Каково же было наше разочарование, когда во второй половине сентября по
распоряжению Ставки разграничительная линия между Центральным и Воронежским
фронтами была отодвинута к северу и Киев отошел в полосу соседа! Нашим главным
направлением теперь становилось черниговское.
Я счел своим долгом позвонить Сталину. Сказал, что не понимаю причины такого
изменения разграничительной линии. Ответил он коротко: это сделано по настоянию
товарищей Жукова и Хрущева, они находятся там, им виднее. Такой ответ никакой
ясности не внес. Но уточнять не было ни времени, ни особой необходимости.
Наступление развивалось успешно. Наши войска с ходу форсировали Десну, 21
сентября овладели Черниговом. А 13-я армия уже подошла к Днепру и 22 сентября
начала его форсировать на участке Мнево, Чернобыль, Сташев севернее Киева.
Преодолевая сопротивление врага, используя все захваченные на берегу лодки,
плоты, бочки, солдаты под руководством опытных и решительных командиров
приступили к преодолению водной преграды на широком фронте. Форсирование
обеспечивалось хорошо организованным артиллерийским огнем с берега. Орудия били
и навесным огнем, и прямой наводкой. Стреляли и танки, подошедшие к берегу.
Штурмовая и истребительная авиация поддерживала наземные войска ударами с
воздуха. Передовые подразделения пехоты, быстро переправившись на
противоположный берег, зацепились за него, отражая атаки противника, пытавшегося
сбросить их в реку. Вместе с пехотинцами переправились через Днепр
артиллерийские офицеры. Теперь они с плацдарма корректировали огонь батарей. Под
прикрытием передовых отрядов на правый берег переправлялось все больше людей.
Накапливание наших войск на плацдарме шло быстро. Застигнутый врасплох противник
не успевал перебрасывать сюда силы, достаточные для противодействия переправе.
По мере накапливания на плацдарме отрядов, частей, а затем и соединений со
средствами усиления войска устремлялись [227] вперед, расширяя захваченную
территорию. 23 сентября 13-я армия уже занимала на западном берегу плацдарм
глубиной 35 и шириной 30—35 километров.
Южнее форсировали Днепр войска 60-й армии на участке устье реки Тетерев, Дымер.
К 30 сентября мы и здесь имели плацдарм глубиной 12—15 и шириной 20 километров.
Черняховский получил от меня указание углубить захваченный район, наступая на
запад и юго-запад в обход Киева. Но командарма, словно магнит, притягивал Киев.
И он главный удар направил на юг, вдоль Днепра. Черняховский упустил из виду,
что противнику легче всего было организовать отпор как раз на этом направлении,
чему способствовали и особенности местности и близость города, откуда враг
бросал в бой все силы, какие там только имелись.
Стремление Черняховского продвинуться ближе к Киеву помешало армии углубить
плацдарм. Несколько дней было потеряно в бесплодных атаках. Враг воспользовался
этой задержкой, подтянул силы на угрожаемое направление и остановил продвижение
наших частей. Не удалось расширить плацдарм и вдоль берега.
Севернее 13-й армии на черниговском направлении развивала наступление 61-я
армия. На плечах противника она преодолела реку Снов, подошла к Днепру и частью
сил форсировала его, захватив небольшой плацдарм на западном берегу в районе
Нивки, Глушец.
65-я и 48-я армии переправились через Десну и веля бои на гомельском
направлении, преодолевая все усиливавшееся сопротивление врага, а он старался
использовать лесные массивы, заболоченные пространства и сплошные болота,
которыми изобиловала местность. На долю этих армий выпала тяжелая задача, войска
героически выполняли ее, напрягая все усилия, чтобы быстрее преодолеть тяжелую
полосу. Это им удалось лишь к концу сентября. Именно тогда 65-я армия подошла к
реке Сож севернее Гомеля, почти одновременно с ней вышла к реке и 48-я армия.
Итак, к концу сентября войска правого крыла Центрального фронта на всем
протяжении достигли реки Сож и готовились к ее форсированию, а войска левого
крыла — 61, 13 и 60-я армии — к этому времени захватили и прочно удерживали
плацдармы на западном берегу Днепра. [228]
Задача, поставленная Ставкой, была выполнена полностью.
Быстрое продвижение войск нашего левого крыла на киевском направлении заставило
противника поспешно отводить свои дивизии, действовавшие против Воронежского
фронта. Это, конечно, сильно помогло соседу, И все-таки жаль, что нам не
разрешили нанести удар во фланг и тыл вражеским войскам, используя нависающее
положение частей 60-й армии. В этом случае мы смогли бы не только более
эффективно помочь соседу, но и не дали бы противнику отвести войска за Днепр.
5 октября Ставка приняла решение о передаче 13-й армии Пухова и 60-й
Черняховского с занимаемыми ими участками Воронежскому фронту.
В разговоре со мной по ВЧ Сталин сказал, что Центральный фронт свою задачу
выполнил. Теперь наш фронт переименовывался в Белорусский и на него возлагались
новые задачи.
Неудавшиеся попытки Воронежского фронта наступать с небольшого букринского
плацдарма в излучине Днепра южнее Киева вынудили Ставку приостановить здесь
боевые действия, чтобы дать войскам возможность лучше подготовиться к операции
более широкого масштаба, чем только освобождение Киева. И это решение было
абсолютно правильным. Войска прошли огромное расстояние, устали, сильно
растянулись, тылы отстали. Ставка отвела время на перегруппировку сил,
подтягивание тылов и техники, чтобы фронт лучше подготовился к новому
наступлению.
Начали готовиться к решению новых задач и мы. Работа эта велась на ходу: войска
не прекращали наступления.
Забот хватало всем. Но пожалуй, больше всего доставалось работникам тыла. Все
наши базы, госпитали, склады, ремонтные пункты до этого были сосредоточены вдоль
железнодорожной магистрали Курск — Льгов — Конотоп — Бахмач. Теперь все это
огромное хозяйство надо было передислоцировать на север, на гомельское
направление. И перебросить быстро, чтобы не повторилось то, что было перед
Курской битвой. А осенняя распутица привела в негодность грунтовые дороги, на
автотранспорт надеяться было нельзя. Пропускная способность рокадных [229]
железных дорог, сильно пострадавших во время боев, была очень низкой.
Весь Военный совет занимался транспортной проблемой. Подсчитали, что нам нужно
перебросить в первую очередь. Цифры получались внушительные. 7500 вагонов
имущества — свыше 200 поездов! И это без учета текущих потребностей войск,
ведущих бой. А они все время требовали боеприпасов, продовольствия, горючего.
Наше счастье, что в управления тыла фронта у нас подобрались опытные, знающие
свое дело работники. С чувством восхищения и благодарности вспоминаю генералов
И. М. Карманова — начальника штаба, Н. К. Жижина — интенданта фронта, А. Г.
Чернякова — начальника военных сообщений, А. Я. Барабанова — начальника
медицинского управления, Н. М. Шнайдера—начальника ветеринарной службы,
полковников Н. И. Ложкина—начальника отдела горюче-смазочных материалов, П. С.
Вайзмана — начальника автомобильного управления. Они и сотни, тысячи их
подчиненных трудились неутомимо. Это был большой и дружный коллектив, умело
руководимый начальником тыла генералом Н. А. Антипенко, которому оказывал
большую помощь член Военного совета фронта генерал М. М. Стахурский.
План передислокации тылов тщательно разрабатывался и энергично осуществлялся под
руководством Военного совета фронта. И надо сказать, эта задача была решена
успешно, несмотря на все трудности.
Война наложила тяжелый отпечаток на экономическую жизнь страны. Заготовительным
органам было трудно справиться с необычайно возросшим объемом работы. И войскам
пришлось взять на себя часть их функций. Центр возложил на нас задачу помочь
местным органам ц заготовке продовольствия и фуража. Мы сами понимали, что без
этого не обойтись. Почти все мужчины, способные носить оружие, ушли сражаться с
врагом. В колхозах и совхозах остались женщины, старики и подростки. Трудились
они героически, но все-таки недостаток рабочих рук не всегда удавалось
восполнить, В конце лета мы выделили 27 тысяч солдат под командованием 250
офицеров для работы на колхозных и совхозных полях в Орловской, Сумской,
Черниговской, а позже и Гомельской областях. Они помогали в уборке. 2000 машин,
выделенных [230] фронтом, возили обмолоченный хлеб на мельницы, а оттуда на
фронтовые склады.
Сами мы заготавливали и мясо в Балашовской, Пензенской и Саратовской областях.
Это за 600—1000 километров от наших войск. 75 000 голов крупного рогатого скота
выделили колхозы и совхозы для Центрального фронта. Скот перегоняли гуртами —
железнодорожный транспорт был перегружен другими перевозками. Сотням солдат
пришлось на долгое время превратиться в гуртоправов.
Конечно, все это еще более усложнило работу нашего тыла. Спасибо местным
властям, партийным и комсомольским организациям, колхозникам и колхозницам,
рабочим и работницам совхозов—они не жалели сил, чтобы помочь фронту. Наши
представители всюду находили самую горячую поддержку. И эта совместная работа по
заготовке продовольствия для фронта еще более укрепила боевую дружбу советских
тружеников и воинов.
В связи с предстоящей передачей Воронежскому
фронту 13-й и 60-й армий встал вопрос о фронтовых средствах усиления, которые
находились на направлении действий этих войск, наносивших главный удар. Отдать
мы их не могли, так как без них нельзя было приступить к выполнению новой
задачи. С другой же стороны, было очень жалко ослаблять эти армии. Сейчас бы, не
теряя времени на перегруппировки, использовать выгодное положение войск Пухова и
Черняховского на западном берегу Днепра, подкрепить их танками и артиллерией и
ударить по Киеву с севера, пока враг не успел подтянуть сюда большие силы...
Из Москвы позвонил генерал А. И. Антонов, сказал, что Ставка интересуется моим
мнением: следует ли сейчас производить салют в честь войск фронта, форсировавших
Днепр?
Я ответил, что, по-моему, с салютом надо подождать: незачем раньше времени
настораживать гитлеровское командование. А вот об ударе на Киев не мешало бы еще
раз подумать. Антонов порекомендовал мне доложить свои соображения
непосредственно Верховному Главнокомандующему. Я тут же это сделал. Сталин
ответил, что вопрос о действиях войск на киевском направлении, как известно, уже
решен и пересматривать его поздно, фронтовые же средства остаются в нашем
распоряжении, а Пухову и Черняховскому надлежит оставить лишь штатные средства,
забота об этих армиях с момента их передачи возлагается на Воронежский фронт.
— Что же касается салюта, — сказал в заключение товарищ Сталин, — то тут вы
правы — лучше будет его ненадолго отложить...
Мы расстались с прекрасными командирами Черняховским и Пуховым и их войсками.
Вместо них из расформированного [232] Брянского фронта к нам перешли со своими
полосами три армии — 50-я под командованием генерала И. В. Болдина, 3-я —
генерала А. В. Горбатова и 63-я — генерала В. Я. Колпакчи.
К тому времени эти армии, преследуя вражеские войска, достигли реки Сож и с
боями форсировали ее, захватив несколько плацдармов на западном берегу. Таким
образом, они, по существу, поравнялись с правым флангом нашего фронта. Поэтому
мы могли обойтись без кружных перебросок войск. Главное было не дать передышки
противнику.
Войска нашего фронта уже вели бои на белорусской земле. Людей не надо было
подгонять: все дрались самоотверженно, стремясь быстрее изгнать фашистских
оккупантов за пределы родной страны.
А наступать было все труднее. После тяжелых боев части поредели. Пополнение мы
получали из госпиталей — выздоровевшие раненые возвращались в свои части.
Значительный приток людей давал также призыв в армию граждан, проживавших на
освобожденной территории. Войска все лучше оснащались вооружением и техникой, но
людей по-прежнему не хватало.
Приступая к операции по освобождению Белоруссии, мы перегруппировали силы ближе
к центру фронта. Наш командный пункт перебазировался в Ново-Белицу, на
гомельское направление. Здесь же разместились правительство и ЦК Компартии
Белоруссии.
Быстро установили связь с новыми войсками, перешедшими в состав фронта. Мы с К.
Ф. Телегиным отправились знакомиться с армиями на месте. Член Военного совета
фронта П. К. Пономаренко с М. С. Малининым приступили к установлению связи с
партизанами Белоруссии. Народные мстители представляли большую силу, и нам нужно
было разработать с ними план совместных боевых действий в операции. В этом нам
оказывал неоценимую помощь П. К. Пономаренко, как начальник Центрального штаба
партизанского движения и Первый секретарь ЦК Компартии Белоруссии.
К дню нашего прибытия в 50-ю армию ее части вели бой, форсируя реку Сож и
расширяя захваченные плацдармы на западном берегу, где они овладели Кричевом,
Чериковом и еще многими населенными пунктами. На правом фланге войска
форсировали реку Проня и сражались [233] с немецкими частями, предпринимавшими
контратаки с могилевского направления. Несмотря на большой некомплект, армия
была сильной, хотя и ощущался острый недостаток в артиллерийских боеприпасах,
что отражалось на темпах продвижения войск.
3-я армия А. В. Горбатова тоже вела бои за расширение плацдармов на западном
берегу реки Сож. До этого войска с тяжелыми боями одолели большое расстояние по
труднопроходимой местности. Люди устали, части и соединения сильно поредели, но
боеспособность их была еще высокой, а одержанные успехи вдохновляли бойцов и
командиров. Командарм и его штаб были на высоте своего положения. Они понимали,
что о передышке в этих условиях думать нечего.
Александр Васильевич Горбатов — человек интересный. Смелый, вдумчивый
военачальник, страстный последователь Суворова, он выше всего в боевых действиях
ставил внезапность, стремительность, броски на большие расстояния с выходом во
фланг и тыл противнику. Горбатов и в быту вел себя по-суворовски — отказывался
от всяких удобств, питался из солдатского котла.
Суворовские принципы помогали ему воевать. Но подчас А. В. Горбатов понимал их
чересчур прямолинейно, без учета изменившихся условий. В наше время не так-то
просто выйти во фланг и тыл противнику, когда армии стали массовыми, а фронты
сплошными. Для прорыва вражеских позиций уже бывает недостаточно сил одной
армии, приходится прибегать к операциям огромного масштаба, в которых участвуют
одновременно несколько фронтов. И сейчас вот проводилась такая широкая операция,
в которой армии Горбатова выпала довольно скромная роль действовать на
второстепенном участке и отвлекать на себя силы врага, когда главная группировка
фронта будет наносить удар на решающем направлении.
Горбатов — старый командир, получив приказ наступать, прилагал все силы, чтобы
выполнить задачу. Но обстановка складывалась так, что его старания не приводили
к тем результатам, которых: ему хотелось бы достичь. И тогда командарм со всей
своей прямотой заявил, что его армия командующим фронтом используется
неправильно. Я прочитал его жалобу и направил в Ставку. [234]
Поступок Александра Васильевича только возвысил его в моих глазах. Я убедился,
что это действительно солидный, вдумчивый военачальник, душой болеющий за
порученное дело. Так как ответа из Ставки не последовало, я сам решился, в
нарушение установившейся практики, раскрыть перед командармом все карты и
полностью разъяснить ему роль его армии в конкретной обстановке. Александр
Васильевич поблагодарил меня и заверил, что задача будет выполнена наилучшим
образом.
Однако жалоба генерала Горбатова, которую я переслал в Ставку, по-видимому, все
же сыграла свою роль. Вскоре Ставка стала полнее информировать всех нас о своих
замыслах и месте наших войск в осуществлении этих планов.
А командарм Горбатов и на второстепенном участке фронта сумел показать себя.
Улучив момент, возглавляемая им 3-я армия внезапным ударом опрокинула противника
и на его плечах форсировала Днепр. Но об этом речь будет позже.
Нашим слабым местом стала доставка боеприпасов. Коммуникации растянулись.
Железные дороги, разрушенные противником, еще не были восстановлены. Тыл фронта
не поспевал за стремительным движением войск. Подвоз боеприпасов был весьма
скудный, а то количество, что мы успевали подбросить нашим фронтовым
транспортом, в первую очередь направлялось войскам левого крыла, где наносился
главный удар.
К великому своему огорчению, ставя А. В. Горбатову задачу на активные действия,
я не мог порадовать его обещанием дать армии необходимое количество снарядов и
мин. Армии предстояло ограничиться прежним
"голодным пайком". А обстановка
вынуждала ее продолжать активные действия, чтобы отвлекать на себя вражеские
силы и этим обеспечить наступление войск на главном направлении.
63-я армия генерала В. Я. Колпакчи готовилась к форсированию реки Сож.
Преодолеть ее с ходу ее удалось. Усталость войск чувствовалась и здесь. Но
настроение людей было боевое. Они сознавали, что впереди много трудностей, и
деятельно готовились к новым боям. Армия в целом произвела на меня хорошее
впечатление. [235]
На главном направлении, где были сосредоточены основные усилия фронта, 48-я
армия П. Л. Романенко вела тяжелые бои непосредственно у Гомеля, который
противник превратил в сильный опорный пункт. Во взаимодействии с 65-й армией,
наступавшей южнее Гомеля, войскам Романенко удалось форсировать Сож, и сейчас
они с трудом расширяли захваченный плацдарм.
65-я армия П. И. Батова тоже застряла здесь, в междуречье Сож — Днепр, ведя
упорные бои в тяжелых условиях болотисто-лесистой местности. Противник понимал,
чем грозит его гомельской группировке наступление наших войск в междуречье, и
непрерывно усиливал этот участок новыми частями.
Задержка с продвижением у Гомеля вынуждала нас срочно искать выход. И мы его
нашли. Решили перенести удар еще южнее, а в междуречье оставить только части
48-й армии, которым своими активными действиями предстояло сковать здесь как
можно больше сил противника, а 65-й армии во взаимодействии с 61-й нанести удар
ниже по течению Днепра на участке Лоев, Радуль.
Это решение с воодушевлением было воспринято П. И. Батовым, и он немедленно
приступил к делу. Требовалось скрытно вернуть войска армии с западного берега
реки Сож на восточный, передвинуть их в новый район и приступить к форсировавию
Днепра. На подготовку ему отводилось всего шесть суток — больше мы дать не
могли: дорог был каждый час. И войска уложились в этот крайне сжатый срок.
Командарм П. И. Батов, начальник штаба армии И. С. Глебов, член Военного совета
армии Н. А. Радецкий — люди пытливые и неутомимые — всесторонне продумали смелый
маневр войск. Чтобы скрыть от врага перегруппировку, командарм один корпус
оставил в междуречье с задачей побольше тревожить гитлеровцев, привлекать к себе
их внимание. 19-й стрелковый корпус, возглавляемый генералом Д. И. Самарским,
блестяще выполнил эту задачу.
От действий 65-й армии теперь зависел успех всего фронта. Поэтому мы ей придали
все фронтовые средства усиления. Чтобы отвлечь внимание противника от
направления нашего главного удара, 50-я и 3-я армии получили приказание 12
октября перейти в наступление на своих участках. С болью в сердце ставил я им
эти задачи, зная ограниченные средства, которыми располагали Болдин [236] и
Горбатов, но это было необходимо в общих интересах и нужно было сознательно идти
на некоторые жертвы.
Как мы и предвидели, наступление 50-й и 3-й армии вначале имело небольшой успех,
но уже на третий день противник, подбросив на это направление дополнительные
силы, перешел в контрнаступление и оттеснил наши части на их исходный рубеж. К
счастью, попытки врага развить успех были сорваны. Не добились перелома и войска
63-й армии. Расширить захваченный ими плацдарм на западном берегу реки Сож
севернее Гомеля им не удалось; они еле удерживали его, отражая яростные
вражеские атаки.
Зато начавшееся 15 октября наступление войск 65-й армии на лоевском направлении
сразу принесло успех. Несмотря на сопротивление противника, занимавшего выгодные
позиции на высоком западном берегу Днепра, наши части форсировали реку, овладели
Лоевом, этим сильным опорным пунктом гитлеровцев, и неудержимо двинулись вперед.
Тронулись и части 61-й армии, действовавшие южнее на западном берегу Днепра.
Активные действия войск правого крыла фронта, сковавшие значительные силы
противника, лишили его возможности перебросить свои части на лоевское
направление, чтобы предотвратить прорыв. Теперь же, когда создалась угроза
выхода наших войск в тыл всей гомельской группировке немцев, враг вынужден был
начать отвод своих частей, действовавших в междуречье Сож — Днепр.
Воспользовавшись этим, войска 48-й армии, опрокидывая вражеские отряды
прикрытия, значительно продвинулись вперед. А 19-й стрелковый корпус Самарского
форсировал Днепр севернее Лоева и устремился на Речицу, обеспечивая правый фланг
своей 65-й армии. Улучшила свое положение на западном берегу Днепра и 61-я
армия, перебросив туда основные силы с восточного берега.
Учитывая тяжелые условия местности, пересеченной крупными реками, сильно
укрепленные вражеские оборонительные рубежи, в том числе и пресловутый Восточный
вал, овладение плацдармом на западном берегу Днепра шириной 40 и глубиной до 20
километров было большим успехом войск левого крыла нашего фронта. Сейчас этот
плацдарм нависал над всей гомельской группировкой противника, и тех вынужден
,был стягивать сюда силы, с других [237] участков, ослабляя там оборону.
Гитлеровцам удалось задержаться на второй полосе своих укреплений, проходившей
на удалении 20—25 километров от Днепра. С ходу преодолеть этот рубеж наши войска
не смогли. А противник начал предпринимать контратаки все увеличивающимися
силами с целью восстановить здесь положение. Разведывательные данные
подтверждали, что вражеский рубеж сильно укреплен.
Принимаем решение временно приостановить наступление. 65-й и 61-й армиям
приказываю прочно закрепиться на достигнутом рубеже, введя в первый эшелон все
свои дивизии. Тем временем перебрасываем на лоевский плацдарм фронтовые резервы
— 1-й Донской гвардейский танковый корпус М. Ф. Панова, 9-й танковый корпус Б.
С. Бахарова, кавалерийские корпуса В. В. Крюкова и М. П. Константинова,
артиллерийский корпус прорыва Н. В. Игнатова. 48-я армия продолжает переправу
своих основных сил на западный берег Днепра, улучшая исходное положение для
наступления на Речицу. 11-я армия И. И. Федюнинского, переданная нам из резерва
РГК, совместно с 63-й армией готовится нанести удар севернее Гомеля в
направлении на Жлобин.
Основной удар по-прежнему наносится войсками левого крыла фронта, где
сосредоточиваем основные силы и средства. Задача — наступая с лоевского
плацдарма, прорвать вражескую оборону, овладеть Речицей, Василевичами,
Калинковичами и выйти в тыл гомельской группировке противника. Ориентировочный
срок начала наступления ударной группировки — 10 ноября. К этому времени должна
быть проведена тщательная подготовка операции. Самые большие трудности были
по-прежнему со снабжением, особенно боеприпасами.
Это решение разрабатывалось усилиями большого коллектива. Вначале расчеты были
произведены штабом фронта. Самое непосредственное участие в планировании
операции приняли члены Военного совета Пономаренко и Телегин, начальник штаба
Малинин, командующие родами войск Казаков, Орел, Прошляков, Максименко и
Антипенко. Затем задачи отрабатывались с командующими армиями, которые были
собраны на КП генерала Батова. Такая система подготовки к операции у нас строго
выдерживалась, конечно, если позволяло время.
Между тем боевые действия на нашем фронте не прекращались. [238] Шли бои за
удержание и расширение плацдармов, за улучшение исходного положения для
предстоявшего наступления.
К этому времени войска соседнего с нами Западного фронта, продолжая успешно
продвигаться вперед, достигли рубежа Ленино, Брибин. Здесь они встретили
организованное сопротивление противника и вынуждены были остановиться.
Войска соседа слева — 1-го Украинского фронта (так стал называться Воронежский
фронт) вели тяжелые бои на подступах к Киеву. Противник упорно отражал все
попытки прорвать его оборону.
Перед нашим Белорусским фронтом действовали немецкие войска группы армий
"Центр"
(4, 9 и 2-я армии), выполнявшие задачу гитлеровского командования — не допустить
прорыва Восточного вала. Мы уже убедились в прочности этого рубежа. В лоб его
взять было трудно. Тут требовался смелый маневр и умение обмануть противника.
Так как инициатива находилась в наших руках, мы могли идти на риск, демонстрируя
сосредоточение сил на одном участке фронта, в то время как готовили удар совсем
на другом направлении. Мы так и поступали. 11-я армия И. И. Федюнинского вместе
с войсками В. Я. Колпакчи непрерывно атаковала противника севернее Гомеля,
приковывая к этому участку его внимание. А основной удар нами уже был
подготовлен с лоевского плацдарма.
Накануне наступления вместе со мной на КП 65-й армии в Лоев прибыли командующие
родами войск фронта и командующий 16-й воздушной армией С. И. Руденко. Еще раз
просмотрели план операции. Поскольку решающий удар наносился на участке 65-й
армии, я принял решение танковые корпуса и кавалерию на первом этапе операции
подчинить командарму П. И. Батову, предоставляя этим ему еще больше
самостоятельности и инициативы. Я со своими помощниками буду находиться здесь
же, чтобы в нужную минуту помочь, внести необходимые коррективы.
10 ноября войска двинулись вперед. В первый же день оборона противника была
прорвана. На второй день в прорыв вошли танковые и кавалерийские корпуса.
Взаимодействуя, они стремительно продвигались, уничтожая вражеские части,
пытавшиеся сопротивляться на некоторых [239] участках. Успешно действовали и
войска 48-й армии, наступавшие вдоль западного берега Днепра на Речицу, Батов
принял смелое решение: завернул вырвавшиеся вперед две стрелковые дивизии и две
танковые бригады корпуса Панова в тыл гитлеровцам, оборонявшимся в Речице. В
результате этого неожиданного для противника удара город был освобожден с
незначительными для нас потерями.
Развивая успех, 48-я армия частью сил форсировала Березину при ее впадении в
Днепр и закрепилась на плацдарме южнее Жлобина.
П. И. Батов, умело используя высокую подвижность танковых и кавалерийских
корпусов, гнал противника на запад, в полесские леса и болота. Преследуя врага,
не останавливались и войска 61-й армии П. А. Белова. Они уже приближались к
Мозырю. Неприступный Восточный вал, который гитлеровская пропаганда воспевала на
все голоса, был прорван войсками левого крыла Белорусского фронта на протяжении
120 километров.
Враг упорно сопротивлялся, стремясь во что бы то ни стало задержать паше
наступление. От бойцов и командиров требовались большое мужество,
стремительность и широкая инициатива. Эти качества наших воинов раскрылись в те
дни с наибольшей полнотой. Особенно хорошо действовали танкисты.
Приведу один из множества примеров. Танкисты корпуса Б. С. Бахарова совместно с
65-й армией прорывали оборону противника на западном берегу Днепра. Танковый
взвод лейтенанта Александра Степановича Паланского вырвался вперед. Позади него
наших войск не было, но танкистов это не смутило. Уничтожая гитлеровцев огнем и
гусеницами, они ворвались в поселок Городок, оборонявшийся гарнизоном,
насчитывавшим более пятисот фашистских солдат.
Ошеломленные внезапным появлением советских танков, гитлеровцы прекратили
сопротивление и бежали, оставив на месте четыре тяжелых орудия и другое оружие.
Продолжая выполнять задачу, лейтенант Паланский атаковал следующий населенный
пункт — Стародубки, уничтожив здесь свыше двухсот гитлеровцев. Захватив
несколько минометов с тридцатью ящиками мин, танкисты использовали их против
врага. Взвод удерживал населенный [240] пункт до подхода основных сил танковой
бригады; отразив четыре контратаки немцев.
За этот подвиг, сыгравший большую роль в прорыве обороны противника, лейтенант
Паланский был удостоен звания Героя Советского Союза.
Выход ударной группировки фронта в глубокий тыл неприятельских войск,
оборонявшихся в районе Гомеля, удачные действия 3-й армии Горбатова, нанесшей
внезапный удар справа в направлении на Быхов, и сильный нажим на противника в
центре частями 63-й и 11-й армий вынудили гомельскую группировку врага к
поспешному отходу. 26 ноября Гомель, крупный областной центр Белоруссии, был
полностью освобожден от противника.
К концу ноября, за двадцать дней наступления, войска фронта, нанеся тяжелое
поражение противнику, отбросили его на 130 километров, освободив значительную
территорию Белоруссии.
Важным результатом Гомельско-Речицкой операции Белорусского фронта явилось то,
что она содействовала успеху соседа — 1-го Украинского фронта, проводившего в
этот период большое наступление на киевском направлении. Скованный войсками
нашего франта, противник не смог перебросить в район Киева из Белоруссии ни
одной дивизии.
В ходе всей операции мы поддерживали тесную связь с белорусскими партизанами,
которые самоотверженно выполняли наши задания. Они взрывали мосты в тылу
вражеских войск, разрушали железнодорожные пути, уничтожали склады горючего и
боеприпасов, указывали цели для ударов нашей авиации, снабжали нас ценнейшими
сведениями о противнике.
Выполнив основную задачу — осуществив прорыв главного оборонительного рубежа
противника, войска фронта повели бои за выгодные рубежи, с которых предстояло
начать решительное сражение за освобождение всей Белоруссии. Однако подходил
момент, когда нужно было уже думать о перерыве в наступательных действиях:
войска выдыхались. Впереди же предстояли тяжелые бои, и к ним следовало солидно
подготовиться — наладить коммуникации, сократить до минимума время на подвоз
боеприпасов, навести разрушенные переправы через крупные реки. Враг, отступая,
делал все, чтобы затруднить продвижение ваших войск. Гитлеровцы пускали
специальные [241] поезда, которые ломали пополам каждую шпалу. Рельсы, насыпи,
мосты разрушали взрывчаткой. А вокруг — сплошные болота. Чтобы продвигать
технику, требовалось прокладывать гати, вырубать просеки, наводить мосты через
многочисленные речки, заболоченные поймы.
С выходом 3, 63 и 11-й армий на Днепр значительно сократилась протяженность
фронта на правом крыле. Учитывая это, Ставка решила вывести 11-ю армию в свой
резерв.
Меня вызвал к аппарату Сталин. Спросил, нет ли у меня на примете хорошего
командарма, который мог бы возглавить армию под Ленинградом. И подчеркнул, что
я, по-видимому, понимаю, как это важно. Не задумываясь, я назвал фамилию
генерала И. И. Федюнинского. Сталин, поблагодарив меня, приказал немедленно
направить Ивана Ивановича самолетом в Москву,
Федюнинского я знал по совместной службе перед войной в Киевском Особом военном
округе. Мы там командовали корпусами: он — стрелковым, я — механизированным.
Вместе участвовали в полевых поездках и военных играх, отрабатывая вопросы
взаимодействия на общем направлении. И в войну мы вступили вместе. Рекомендуя
этого безусловно талантливого военачальника, превосходного организатора, мастера
вождения войск на ответственный и важный участок фронта, я был уверен, что Иван
Иванович именно тот кандидат, который требуется. И в этом я не ошибся.
В декабре войска Белорусского фронта продолжали бои местного значения, улучшая
свое исходное положение. На правом крыле 50-я армия И. В. Болдина левым флангом
продвинулась к Днепру у Ново-Быхово, основные же ее силы находились на восточном
берегу Днепра. Развернутые фронтом на север, они перехватывали междуречье Проня
— Днепр и поддерживали связь в районе Чаус с 10-й армией Западного фронта. 3-я
армия А. В. Горбатова готовилась к форсированию Днепра с целью захватить
плацдарм и овладеть Рогачевом. 48-я армия П. Л. Романенко закреплялась на
северном берегу Березины южнее Жлобина, отражая попытки противника сбросить ее
войска с плацдарма.
Войска 65-й и 61-й армий продвигались на мозырско-калинковичском направлении.
Особого успеха добились [242] части Батова на своем правом фланге: они уже
приближались к Паричам.
Наш сосед слева — 1-й Украинский фронт после трех неудачных попыток нанести
главный удар с букринского плацдарма южнее Киева наконец отказался от этого и
перегруппировал свои силы на плацдарм севернее Киева.
Начавшееся 3 ноября наступление с этого направления увенчалось победой. Столица
Украины 6 ноября была освобождена. Развивая успех, войска 1-го Украинского
фронта значительно продвинулись на запад, освободив много населенных пунктов, в
том числе город Житомир.
Освобождение Киева и широкий размах операции по изгнанию оккупантов с
Правобережной Украины были для нас радостным событием.
В связи со значительным продвижением войск нашего фронта мы снова перенесли свой
командный пункт под Гомель. Разместились в небольшом поселке из одноэтажных,
преимущественно деревянных домиков, сохранившихся в приличном состоянии. Это
было редкое явление. Гитлеровцы почти полностью разрушили Гомель. Красавец город
был превращен в груды развалин. Враг с какой-то звериной злобой уничтожал все
здания и постройки. Во время боев на улицах города наши солдаты выловили
множество факельщиков, имевших специальную задачу: поджигать уцелевшие дома.
Не успели мы обосноваться на новом месте — меня вызвал к аппарату Сталин. Он
сказал, что у Ватутина неблагополучно, что противник перешел там в наступление и
овладел Житомиром.
— Положение становится угрожающим, — сказал Верховный Главнокомандующий. — Если
так и дальше пойдет, то гитлеровцы могут ударить и во фланг войскам Белорусского
фронта.
В голосе Сталина чувствовались раздражение и тревога. В заключение он приказал
мне немедленно выехать в штаб 1-го Украинского фронта в качестве представителя
Ставки, разобраться в обстановке на месте и принять все меры к отражению
наступления врага.
Собираюсь в дорогу. Приглашаю с собой командующего артиллерией фронта В. И.
Казакова, решив никого больше не брать. За меня остается мой заместитель генерал
И. Г. Захаркин — опытный боевой генерал, хороший командир и замечательный
товарищ. На него я всегда мог [243] положиться, зная, что он не хуже меня будет
руководить войсками. Перед самым выездом мне вручили телеграмму с распоряжением
Верховного: в случае необходимости немедленно вступить в командование 1-м
Украинским франтом, не ожидая дополнительных указаний.
Должен сознаться, что это распоряжение меня смутило. Почему разбор событий на
1-м Украинском фронте поручается мне? Но раздумывать было некогда.
Важно сейчас как можно быстрее ознакомиться с обстановкой и принять решение, не
допуская поспешности и соблюдая полную объективность и справедливость. Так я и
поступил, прибыв на место.
Штаб фронта располагался западнее Киева — в лесу, в дачном поселке. Ватутин был
уже предупрежден о нашем прибытии. Меня он встретил с группой офицеров
управления фронта. Вид у него был озабоченный.
Н. Ф. Ватутина я знал давно: в Киевском Особом военном округе он был начальником
штаба. Высокообразованный в военном отношении генерал, всегда спокойный и
выдержанный.
Как я ни старался, дружеской беседы на первых порах не получилось. А ведь
встретились два товарища — командующие соседними фронтами. Я все время пытался
подчеркнуть это. Но собеседник говорил каким-то оправдывающимся тоном, превращал
разговор в доклад провинившегося подчиненного старшему. В конце концов я
вынужден был прямо заявить, что прибыл сюда не с целью расследования, а как
сосед, который по-товарищески хочет помочь ему преодолеть общими усилиями те
трудности, которые он временно испытывает.
— Давайте же только в таком духе и беседовать, — сказал я.
Ватутин заметно воспрянул духом, натянутость постепенно исчезла. Мы тщательно
разобрались в обстановке и ничего страшного не нашли.
Пользуясь пассивностью фронта, противник собрал сильную танковую группу и стал
наносить удары то в одном, то в другом месте. Ватутин вместо того, чтобы
ответить сильным контрударом, продолжал обороняться, В этом была его ошибка. Он
мне пояснил, что если бы не близость украинской столицы, то давно бы рискнул на
активные действия. [244]
Но сейчас у Ватутина были все основания не опасаться риска. Помимо отдельных
танковых корпусов две танковые армии стояли одна другой в затылок, не говоря об
общевойсковых армиях и артиллерии резерва РГК. С этим количеством войск нужно
было наступать, а не обороняться. Я посоветовал Ватутину срочно организовать
контрудар по зарвавшемуся противнику. Ватутин деятельно принялся за дело. Но все
же деликатно поинтересовался, когда я вступлю в командование 1-м Украинским
фронтом. Я ответил, что и не думаю об этом, считаю, что с ролью командующего
войсками фронта он справляется не хуже, чем я, и что вообще постараюсь поскорее
вернуться к себе, так как у нас и своих дел много. Ватутин совсем повеселел.
Меня несколько удивляла система работы Ватутина. Он сам редактировал
распоряжения и приказы, вел переговоры по телефону и телеграфу с армиями и
штабами. А где же начальник штаба фронта? Генерала Боголюбова я нашел в другом
конце поселка. Спросил его, почему он допускает, чтобы командующий фронтом был
загружен работой, которой положено заниматься штабу. Боголюбов ответил, что
ничего не может поделать: командующий все берет на себя.
— Нельзя так. Надо помочь командующему. Это ваша прямая обязанность, как
генерала и коммуниста.
Должен прямо сказать, что Боголюбов по своим знаниям и способностям был на
месте. Возможно, излишнее самолюбие помешало ему на этот раз добиться правильных
взаимоотношений с командующим.
Боголюбов обещал сделать все, чтобы не страдало общее дело. Поговорил я и с
Ватутиным на эту тему. К замечанию моему он отнесся со всей серьезностью.
— Сказывается, что долго работал в штабе, — смущенно сказал он. — Вот и не
терпится ко всему свою руку приложить.
Сообща наметили, как выправить положение. Забегая вперед, скажу, что Ватутин
блестяще справился с задачей, нанес такие удары, которые сразу привели
гитлеровцев в чувство и вынудили их спешно перейти к обороне.
Свои выводы об обстановке, о мероприятиях, которые уже начали проводиться
войсками 1-го Украинского фронта, и о том, что Ватутин, как командующий фронтом,
находится на месте и войсками руководит уверенно, я но [245] ВЧ доложил
Верховному Главнокомандующему и попросил разрешения вернуться к себе. Сталин
приказал донести обо всем шифровкой, что я и сделал в тот же день. А на
следующее утро мне уже вручили депешу из Ставки с разрешением вернуться к себе
на Белорусский фронт.
С Ватутиным мы распрощались очень тепло. Оба были довольны, что все окончилось
так благополучно. Настроение свое Ватутин выразил в крепком-крепком рукопожатии.
Из ответа, полученного из Москвы, я понял, что и Ставка считала, что я справился
с ролью ее представителя.
У нас на Белорусском фронте события продолжали развиваться довольно успешно.
65-я армия на своем левом фланге продвинулась к Калинковичам, а 61-я находилась
на подступах к Мозырю. Учитывая крайне ограниченные средства, которыми мы
располагали, это было большим достижением.
Были и неприятности. П. И. Батов, сосредоточив все усилия на своем левом фланге,
недоглядел, что враг подтянул крупные силы против правого фланга армии, хотя мы
и предупреждали об этом. Спохватился командарм, когда гитлеровцы нанесли сильный
удар, смяли слабые части правого фланга и начали выходить в тыл основной
группировке войск армии. Решительными мерами, принятыми командованием армии и
фронта, угроза была быстро ликвидирована, противник был остановлен и перешел к
обороне. Но увлечение командарма легким продвижением войск без достаточной
разведки и игнорирование предупреждений штаба фронта о нависшей опасности
обошлось дорого: мы потеряли значительную территорию на очень важном для нас
паричском направлении.
Нужно заметить, что в тот период противник часто практиковал заманивание наших
частей, инсценируя свой поспешный отход, с тем чтобы после ударить с флангов. О
коварстве фашистов нельзя было забывать ни на минуту. От всех категорий нашего
командного состава требовались большая осмотрительность и готовность к
парированию любых происков драга.
В конце декабря началась так называемая Житомирско-Бердичевская наступательная
операция нашего соседа слева — 1-го Украинского фронта, продолжавшаяся до
половины января 1944 года. В результате ее советские войска овладели
Новоград-Волынским, Житомиром, Бердичевом, [246] Белой Церковью и нанесли
противнику тяжелое поражение.
По всему чувствовалось, что центр тяжести Ставка перенесла на Украину и вообще
на южное крыло советско-германского фронта. Туда направлялись соединения из
резерва Ставки — общевойсковые и танковые армии, танковые корпуса,
артиллерийские соединения, танки, пушки, самолеты.
Белорусский же фронт не получал в то время ничего, хотя задача наша оставалась
прежней. Мы должны были наступать, а сил у нас оставалось все меньше, о чем
Ставка прекрасно знала.
Но мы понимали, что иначе нельзя. Наша задача — активными действиями приковать к
себе как можно больше вражеских сил и тем самым облегчить наступление на главном
направлении. И мы прилагали все усилия, чтобы выполнить эту задачу. На крупные
успехи не рассчитывали, но и на месте не стояли.
Во время развернувшегося большого наступления четырех Украинских фронтов наши
части, взаимодействуя с правофланговыми войсками Ватутина, тоже кое-чего
добились: 61-я армия овладела Мозырем, 65-я — Калинковичами, 48-я улучшила свои
позиции на правом берегу Березины, 3-я армия в исключительно тяжелых условиях
форсировала Днепр, овладела Рогачевом и плацдармом на западном берегу, вынудив
противника очистить плацдарм на восточном берегу Днепра у Жлобина. Продвинулась
немного на своем левом фланге и 50-я армия, но ей пришлось развернуться фронтом
на север, так как сосед — 10-я армия Западного фронта — оставался на месте.
Эти операции проводились войсками фронта при скудной норме боеприпасов.
Лишь с 15 апреля директивой Ставки войскам Белорусского фронта было приказано
перейти к обороне.
К весне 1944 года наши войска на Украине
продвинулись далеко вперед. Но тут противник перебросил с запада свежие силы и
остановил наступление 1-го Украинского фронта. Бои приняли затяжной характер, и
это заставило Генеральный штаб и Ставку перенести главные усилия на новое
направление.
Зная обстановку, сложившуюся у соседа справа — Западного фронта, которым
командовал генерал В. Д. Соколовский, и у соседа слева — 1-го Украинского
фронта, которым теперь командовал маршал Г. К. Жуков, заменивший смертельно
раненного Ватутина, мы приходили к выводу, что центр усилий будет перенесен на
западное направление и предстоящая операция развернется в Белоруссии. Это
позволило бы советским войскам кратчайшим путем выйти на очень важные рубежи и
создало бы в последующем выгодные условия для нанесения ударов по противнику на
других направлениях.
Словом, фронт жил в предвидении больших событий. Конечно, для проведения любой
крупной операции необходимо время на подготовку. После разгрома неприятеля под
Курском войска Центрального фронта, позже переименованного в Белорусский, прошли
с боями огромное расстояние, остро нуждались в пополнении. Им нужно было дать
дополнительно и технику, и боеприпасы, и горючее; требовалось подтянуть тылы и
отставшие базы, организовать подвоз всего, в чем нуждались наши части и
соединения, и, значит, в первую очередь восстановить разрушенные дороги и
провести новые. Это и составляло предмет наших забот. Одновременно укреплялись
достигнутые рубежа.
Ставка приняла решение о создании нового фронта между нашим и 1-м Украинским.
Этот новый фронт огибал с юга Полесье до Владимир-Волынского и стал называться
[248] 2-м Белорусским, а наш фронт соответственно — 1-м Белорусским.
В марте Верховный Главнокомандующий пригласил меня к аппарату ВЧ, в общих чертах
ориентировал относительно планируемой крупной операции и той роли, которую
предстояло играть в ней 1-му Белорусскому фронту. Затем Сталин поинтересовался
моим мнением. При разработке операций он и раньше прибегал к таким вот беседам с
командующими фронтами. Для нас — сужу по себе — это имело большое значение.
1-му Белорусскому фронту предстояло действовать в общем направлении Бобруйск,
Барановичи, Варшава, обходя Полесье с севера. Левым крылом фронт упирался в
огромные полесские болота, что до крайности ограничивало возможность маневра.
Для успеха операции требовалось теснейшее взаимодействие с войсками 2-го
Белорусского фронта, а нас разделяла широкая полоса леса и болот. Вот такие
соображения я и высказал Сталину, намекнув при этом, что было бы целесообразно
передать нам и часть полосы, занимаемой нашим левым соседом.
Должен сказать, что еще до этого разговора со Сталиным мы у себя обсуждали такой
вариант: объединение в одних руках всего участка от Быхова до
Владимир-Волынского. Это давало нам огромные преимущества в маневре силами и
позволяло смело решиться на организацию удара в обход Полесья как с севера, из
района Бобруйска, так и с юга, из района Ковеля. Некоторых затруднений в
управлении войсками можно было, конечно, ожидать, но это нас не смущало. У нас
уже имелся опыт управления войсками в не менее сложной обстановке при ликвидации
окруженной в Сталинграде группировки противника. Во всяком случае, легче было
организовать управление объединенными силами, чем согласовывать взаимодействие с
соседним фронтом при решении одной общей задачи.
Тут как раз в пользу нашего предложения сработал случай: на участке 2-го
Белорусского фронта произошла неприятность — противник нанес удар и овладел
Ковелем. Сталин предложил мне быстро продумать наш вариант объединения участков
обоих фронтов, сообщить в Ставку и скорее выехать к П. А. Курочкину,
командующему 2-м Белорусским фронтом, чтобы сообща принять меры для ликвидации
прорыва противника. Забегая вперед, [249] скажу: на месте мы убедились, что
накануне крупного наступления нам невыгодно начинать частную операцию по
освобождению Ковеля, и мы от нее отказались.
Вскоре последовала директива Ставки о передаче нашему фронту всего участка,
охватывающего Полесье с юга, и находящихся на нем войск. Общая ширина полосы
1-го Белорусского фронта достигла, таким образом, почти 900 километров. Редко в
ходе Великой Отечественной войны фронт, имевший наступательную задачу, занимал
полосу такой протяженности. Разумеется, и войск у нас стало больше. К двадцатым
числам июня в состав нашего фронта входили десять общевойсковых, одна танковая,
две воздушные армии и Днепровская речная флотилия; кроме того, мы имели три
танковых, один механизированный и три кавалерийских корпуса.
В результате передислокации сил 2-й Белорусский фронт стал нашим соседом справа.
Затем произошли дальнейшие изменения, пока не сложилась та структура фронтов,
которая сохранилась до победоносного окончания войны.
По замыслу Ставки главные действия в летней кампании 1944 года должны были
развернуться в Белоруссии. Для проведения этой операции привлекались войска
четырех фронтов (1-й Прибалтийский — командующий И. X. Баграмян; 3-й Белорусский
— командующий И. Д. Черняховский; наш правый сосед 2-й Белорусский фронт —
командующий И. Е. Петров, и, наконец, 1-й Белорусский). Ставка сочла возможным
ознакомить командующих фронтами с запланированной, стратегической операцией в ее
полном масштабе. И это было правильно. Зная общий замысел, командующий фронтом
вмел возможность глубже уяснить задачу своих войск и шире проявить инициативу.
До перехода в наступление этой группы фронтов предполагалось провести
последовательно операции, вытекающие одна из другой: сначала Ленинградским
фронтом, затем Карельским, потом основную Белорусскую операцию и, наконец,
операцию 1-го Украинского фронта.
Стремясь удержаться в Белоруссии, германское командование сосредоточило там
крупные силы—группу армий
"Центр", которой командовал генерал-фельдмаршал Буш
(одна танковая и три полевые армии); в полосе предстоявшего наступления наших
войск действовала [250] также часть правофланговых дивизий 16-й немецкой армии
из группы армий
"Север" и танковые дивизии из группы армий
"Северная Украина".
Всего на фронте от Сиротино до Ковеля к 23 июня было 63 немецкие дивизии и 3
бригады, общей численностью 1 миллион 200 тысяч человек. Противник имел 9500
орудий и минометов, 900 танков и 1350 самолетов.
Против войск правого крыла нашего фронта оборонялась 9-я немецкая армия, она
преграждала нам путь на Бобруйск. 2-я немецкая армия занимала оборону на
протяжении 400 километров в Полесье — против центра я левого крыла 1-го
Белорусского фронта. На бобруйском направлении, где должны были наступать четыре
армии правого крыла нашего фронта (3-я генерал-лейтенанта А. В. Горбатова, 48-я
генерал-лейтенанта П. Л. Романенко, 65-я генерал-полковника П. И. Батова и 28-я
генерал-лейтенанта А. А. Лучинского), у противника было 131 тысяча человек, 5137
пулеметов, около 2500 орудий и минометов, 356 танков и самоходных установок.
Вражеские войска прикрывались с воздуха 700 самолетами. Кроме тактических
резервов противник на брестском и ковельском направлениях имел оперативные
резервы — до десяти пехотных дивизий. Следовательно, против нашего фронта
располагалась мощная фашистская группировка.
Мы готовились к боям тщательно. Составлению плана предшествовала большая работа
на местности, в особенности на переднем крае. Приходилось в буквальном смысле
слова ползать на животе. Изучение местности и состояния вражеской обороны
убедило в том, что на правом крыле фронта целесообразно нанести два удара с
разных участков: один — силами 3-й и 48-й армий из района Рогачева на Бобруйск,
Осиповичи, другой — силами 65-й и 28-й армий из района нижнее течение Березины,
Озаричи в общем направлении на Слуцк. Причем оба удара должны быть главными. Это
шло вразрез с установившимся взглядом, согласно которому при наступлении
наносится один главный удар, для чего и сосредоточиваются основные силы и
средства. Принимая несколько необычное решение, мы шли на известное распыление
сил, но в болотах Полесья другого выхода, а вернее сказать — другого пути к
успеху операции у нас не было.
Дело в том, что местность на направлении Рогачев, Бобруйск позволяла
сосредоточить там в начале наступления [251] силы только 3-й армии и лишь
частично 48-й. Если этой группировке не помочь ударом на другом участке,
противник мог бы не допустить здесь прорыва его обороны, у него осталась бы
возможность перебросить сюда силы с не атакованных нами рубежей. Два же главных
удара решали все проблемы: в сражение одновременно вводилась основная
группировка войск правого крыла фронта, что было недостижимо на одном участке
из-за его сравнительной ограниченности; противник терял реальные возможности
маневра; успех, достигнутый пусть даже сначала на одном из этих участков, ставил
немецкие войска в тяжелое положение, а нашему фронту обеспечивал энергичное
развитие наступления.
Окончательно план наступления отрабатывался в Ставке 22 и 23 мая. Наши
соображения о наступлении войск левого крыла фронта на люблинском направлении
были одобрены, а вот решение о двух ударах на правом крыле подверглось критике.
Верховный Главнокомандующий и его заместители настаивали на том, чтобы нанести
один главный удар — с плацдарма на Днепре (район Рогачева), находившегося в
руках 3-й армии. Дважды мне предлагали выйти в соседнюю комнату, чтобы продумать
предложение Ставки. После каждого такого
"продумывания" приходилось с новой
силой отстаивать свое решение". Убедившись, что я твердо настаиваю на нашей
точке зрения, Сталин утвердил план операции в том виде, как мы его представили.
— Настойчивость командующего фронтом, — сказал он, — доказывает, что организация
наступления тщательно продумана. А это надежная гарантия успеха.
Вся операция получила условное название
"Багратион". Перед войсками четырех
фронтов были поставлены важные стратегические и политические задачи:
ликвидировать выступ противника в районе Витебск, Бобруйск, Минск, разгромить и
уничтожить крупную группировку вражеских армий
"Центр", освободить Белорусскую
Советскую Социалистическую Республику. А далее—начать освобождение братской
Польши и перенести военные действия на территорию фашистской Германии. Большое
значение придавалось организации взаимодействия, в особенности между 3-м и 1-м
Белорусскими фронтами: именно их войска должны были быстро продвинуться на запад
и сомкнуться своими флангами западнее Минска... [252]
Нашему фронту предстояло начать наступление четырьмя правофланговыми армиями.
Они окружали и уничтожали бобруйскую группировку врага, овладевала районом
Бобруйск, Глуша, Глуск, а затем наступали на бобруйско-минском и
бобруйско-барановичском направлениях. Войска левого крыла должны были двинуться
вперед лишь после окружения немецких войск в районе Минска и выхода войск
правого крыла на рубеж Барановичей.
На западном берегу Днепра севернее Рогачева 3-я армия удерживала небольшой
плацдарм. Он был вполне пригоден для действий всех родов войск в направлении на
Бобруйск. У генерала П. Л. Романенко в 48-й армии дело обстояло гораздо хуже.
Командарм стремился атаковать противника со своих рубежей (его армия занимала
полосу к югу от железнодорожной линии Жлобин — Бобруйск вдоль северного берега
Березины, имея за рекой небольшой плацдарм). Облазав передний край, я увидел,
что здесь наступать просто невозможно. Даже для одного легкого орудия
приходилось класть настил из бревен в несколько рядов. Кругом почти сплошные
болота с небольшими островками, заросшими кустарником и густым лесом. Никаких
условий для сосредоточения танков и тяжелой артиллерии. Поэтому П. Л. Романенко
получил приказ перегруппировать основные силы на плацдарм у Рогачева к левому
флангу 3-й армии и действовать совместно с ней, а части, оставшиеся на
березинском плацдарме, должны были боями приковать к себе как можно больше сил
противника и тем способствовать нанесению главного удара.
Войска 65-й и 28-й армий, наносившие второй удар, тоже имели перед собой
лесистую, заболоченную местность, которую пересекали притоки реки Припять.
Нелегкое дело предстояло нашим солдатам и офицерам— пройти эти гиблые места,
пройти с боями, пройти стремительно. Люди готовили себя к этому подвигу.
Пехотинцы невдалеке от переднего края учились плавать, преодолевать болота и
речки на подручных средствах, ориентироваться в лесу. Было изготовлено множество
мокроступов — болотных лыж, волокуш для пулеметов, минометов и легкой
артиллерии, сделаны лодки и плоты. У танкистов — своя тренировка. Помнится,
как-то генерал Батов показал мне
"танкодром" на болоте в армейском тылу. Часа
полтора мы наблюдали, как машина за [253] машиной лезли в топь и преодолевали
ее. Вместе с саперами танкисты снабдили каждый танк фашинами, бревнами и
специальными треугольниками для прохода через широкие рвы. Не могу не вспомнить
добрым словом наших славных саперов, их самоотверженный труд и смекалку. Только
за двадцать дней июня они сияли 34 тысячи вражеских мин, на направлении главного
удара проделали 193 прохода для танков и пехоты, навели десятки переправ через
Друть и Днепр. А сколько было построено колесных, жердевых и профилированных
дорог!..
В этом напряженном труде огромных войсковых масс тон задавали наши коммунисты и
комсомольцы. Они были цементирующей силой во всех частях. Служили примером для
всех.
В начале 1944 года у нас были определенные трудности, неизбежные на войне. В
ожесточенных боях при наступлении от Курской дуги до Днепра войска понесли
потери, особенно много их было в партийных рядах. Вот одна убедительная цифра: в
1224 ротах не стало партийных организаций по причине геройской гибели
коммунистов в боях за освобождение родной советской земли. Корни, связывающие
партию с народом, с солдатом, нерушимы, и тяга лучших людей в партию была
велика. Этот благотворный для войск фронта процесс организовало и возглавило
политическое управление, которым руководил генерал-лейтенант С. Ф. Галаджев —
большая умница, светлый человек. И к началу Белорусской операции в большинстве
подразделений у нас опять были полнокровные, хорошо работающие партийные и
комсомольские организации: в ротах пять — десять коммунистов, десять, а то и
двадцать членов ВЛКСМ. Хочется подчеркнуть еще вот что: в партию тогда
принимались прежде всего воины, отличившиеся в боях. Отсюда — огромный рост
партийного влияния во всех наших боевых делах.
После получения указаний Ставки мне, как командующему фронтом, пришлось много
заниматься со штабом и с командующими армиями. На месте отрабатывалось все, что
было связано с предстоящим наступлением — управление войсками и в начале и в
ходе операции, маскировка движения наших войск, подвоз техники и боеприпасов,
выбор и оборудование маршрутов и дорог, а также всяческие хитрости, которые бы
ввели противника в заблуждение относительно наших намерений. [254]
Особое внимание уделялось разведке — и воздушной, и войсковой всех видов — и
радиоразведке. Летчики 16-й воздушной армии произвели полную аэрофотосъемку
укреплений противника на бобруйском направлении, карты с полученными данными
были немедленно разосланы войскам. Только в армиях правого крыла произвели
четыреста поисков, и наши мастера-разведчики притащили больше восьмидесяти
"языков" и важные документы.
От штабов всех степеней мы требовали постоянного контроля с земли и с воздуха за
тщательной маскировкой. Немцы могли увидеть только то, что мы хотели им
показать. Части сосредоточивались и перегруппировывались ночью, а днем от фронта
в тыл шли железнодорожные эшелоны с макетами танков и орудий. Во многих местах
наводили ложные переправы, прокладывали для видимости дороги. На второстепенных
рубежах сосредоточивалось много орудий, они производили несколько огневых
налетов, а затем их увозили в тыл, оставляя на ложных огневых позициях макеты.
Начальник штаба фронта генерал Малинин был неистощим на такие хитрости.
С командирами соединений и частей мы проводили занятия в поле и на рельефных
картах той местности, на которой им в скором времени предстояло действовать.
Накануне наступления были проведены штабные учения и военные игры на тему
"Прорыв обороны противника и обеспечение ввода в бой подвижных соединений". В
этой работе принял деятельное участие представитель Ставки по координации
действий 1-го и 2-го Белорусских фронтов Г. К. Жуков. Хорошо подготовленный,
дружный коллектив штаба фронта имел достаточный опыт в организации управления
войсками и показал, что способен находить выход из самого затруднительного
положения и в подготовке и в ходе самих боев.
Штабы фронта и армий систематически проверяли ход подготовки войск к
наступлению. Представители командования, как правило, участвовали во всех
тактических учениях войск в поле, проверяли стрелковую подготовку прибывавшего
пополнения, следили за подвозом боеприпасов и продовольствия. Часть офицеров
штаба фронта была постоянно закреплена за армиями, корпусами. Через них
обеспечивалась бесперебойная связь, они на месте оказывали войскам помощь в
подготовке наступления.
Поскольку боевые действия предстояло вести на двух [255] участках фронта,
разделяемых бассейном реки Припять, соответственно организовали и управление
войсками. Основной КП пришлось перенести в Овруч и создать два вспомогательных:
для управления войсками правого крыла—в районе Дуравичей, а левого крыла — в
районе Сарн.
Наблюдательные пункты максимально приближались к войскам: НП командиров дивизий
оборудовались в 500—1000 метрах, командиров корпусов — в 2 километрах,
командармов — до 3 километров от исходного положения войск для атаки. Для
удобства наблюдения в ряде мест были построены наблюдательные вышки.
Предварительно были в основном решены все задачи артиллерийского, авиационного,
инженерного обеспечения операции. Тылу фронта предписывалось держать в
готовности необходимое количество свободного автотранспорта для переброски войск
и техники с одного направления на другое. Такой опыт у нас уже имелся со времени
битвы на Курской дуге.
Огромная работа по подготовке к наступлению развернулась во всех звеньях — в
армиях, корпусах, дивизиях, полках. Численный состав дивизий был доведен в
среднем до 6500 человек. Заодно с нами действовал Белорусский штаб партизанского
движения. Устанавливалась тесная связь партизанских отрядов с нашими частями.
Партизаны получили от нас конкретные задания, где и когда ударить по
коммуникациям и базам немецко-фашистских войск. Они взрывали поезда на
железнодорожных магистралях Бобруйск — Осиповичи — Минск, Барановичи — Лунинец и
других. Все их удары наносились в тесном взаимодействии с нами и были подчинены
интересам предстоящей операции.
К двадцатым числам июня войска фронта заняли исходные позиции. На обоих участках
прорыва было обеспечено превосходство над противником в людях в 3—4 раза, в
артиллерии и танках в 4—6 раз. Мы располагали сильными подвижными группами,
способными окружить вражеские войска. С воздуха наступление прикрывали и
поддерживали свыше 2 тысяч самолетов.
Переход инициативы полностью на сторону Красной Армии позволял даже при равном
соотношении сил в масштабе фронта идти на риск, создавая на направлениях, где
наносился нами основной удар, максимальную [256] группировку сил и средств за
счет сильного ослабления второстепенных участков.
В этом было наше огромное преимущество.
Войска были оснащены автотранспортом, тягачами для артиллерии, самоходной
артиллерией и другими видами техники, что намного увеличило маневренную
способность наших соединений.
Труженики тыла обеспечили свои Вооруженные Силы всем, что требовалось для победы
над врагом.
Чтобы изучить обстановку на ковельском направлении (левое крыло фронта), я с
командующими родами войск отправился в Сарны. Добираться пришлось на
бронепоезде, потому что в лесах еще бродили банды бандеровцев и других
фашистских наймитов. Впоследствии мы отправлялись на ВПУ на незаменимых наших
У-2.
Четыре армии, стоявшие здесь в первом эшелоне, совершенствовали оборону и начали
готовить штабы к будущим боям. Об этих объединениях речь пойдет позже, когда и
для них начнется боевая страда. А сейчас хочется рассказать об одной
знаменательной встрече. Сюда, на ковельско-люблинское направление, подходила 1-я
польская армия. Она была сформирована по просьбе Союза польских патриотов из
добровольцев польской национальности.
Взволнованные, ехали мы знакомиться с братьями по оружию. Армией командовал
генерал Зигмунд Берлинг, солидный, серьезный, подтянутый командир. По всему его
облику чувствовалось — старый воин, знающий службу и побывавший в боях. И на
самом деле, Берлинг был кадровый польский офицер. Участник боев в период
вторжения фашистских оккупантов в Польшу, он решил продолжать борьбу с врагом в
Вольских частях, сражавшихся плечом к плечу с воинами Красной Армии.
Генерал доложил о состоянии своего объединения и сразу сказал, что он и его
товарищи надеются недолго пробыть во втором эшелоне. Это мне понравилось. Войска
армии произвели очень хорошее впечатление. Чувствовалась готовность к боевым
действиям и горячее желанно людей скорее встретиться с врагом, поработившим их
отечество. Беседуя с офицерами и солдатами, я заверил их, что всем будет дана
возможность показать свои способности в бою. [257]
Мы познакомились с другими руководящими товарищами, которые создавали, пестовали
это первое крупное объединение будущего Войска Польского. Членом Военного совета
армии был генерал Александр Завадский, старый польский революционер, в прошлом
шахтер, член Польской рабочей партии, Человек глубокого ума, обаятельной
простоты и кипучей энергии, он пользовался огромной популярностью у рабочего
класса и трудящихся Польши. Его очень любили в войсках. Другим членом Военного
совета был генерал Кароль Сверчевский. Он прошел службу от рядового до генерала
у нас, в Красной гвардии и Красной Армии, командовал интернациональной бригадой
в республиканской Испании. Впоследствии генерал Сверчевский принял в
командование 2-ю армию Войска Польского.
Считаю своим товарищеским долгом назвать в число первых организаторов
вооруженных сил новой Польши начальника штаба армии В. Корчица, начальника
оперотдела В. Стражевского. Штаб армии к тому времени был достаточно хорошо
сколочен. Особенно плодотворно работали в 1-й польской армии такие офицеры, как
Полторжицкий, Бевзюк, Родкевич, Киневич, Пщулковский, Юзьвяк, Гуща, Варышак,
Мы провели среди польских товарищей несколько дней, а затем вернулись на правое
крыло фронта.
В ночь на 24 июня мы с генералами Телегиным, Казаковым и Орлом поехали в 28-ю
армию. Наблюдательный пункт командарма А. А. Лучинского был оборудован в лесу.
Тут была построена вышка, высота которой равнялась росту самых мощных сосен. С
нее мы и решили наблюдать за развитием сражения на этом участке. Представитель
Ставки Г. К. Жуков, в свое время горячо отстаивавший идею главного удара с
днепровского плацдарма 3-й армии, отправился туда. Уезжая, Георгий
Константинович шутя сказал мне, что они с Горбатовым подадут нам руку через
Березину и помогут вытащить войска из болот к Бобруйску. А вышло-то, пожалуй,
наоборот.
Наступление 1-го Белорусского фронта началось 24 июня. Об этом возвестили мощные
удары бомбардировочной авиации на обоих участках прорыва. В течение двух часов
артиллерия разрушала оборонительные сооружения [258] противника на переднем крае
и подавляла систему его огня. В шесть часов утра перешли в наступление части 3-й
и 48-й армий, а часом позже — обе армии южной ударной группы. Развернулось
ожесточенное сражение.
3-я армия на фронте Озеране, Костяшево в первый день добилась незначительных
результатов. Дивизии ее двух стрелковых корпусов, отбивая яростные контратаки
пехоты и танков противника, овладели лишь первой и второй вражескими траншеями
на рубеже Озеране, Веричев и вынуждены были закрепиться. С большими трудностями
развивалось наступление и в полосе 48-й армии. Широкая болотистая пойма реки
Друть крайне замедляла переправу пехоты и особенно танков. Лишь после
двухчасового напряженного боя наши части выбили здесь гитлеровцев из первой
траншеи, а к двенадцати часам дня овладели второй траншеей.
Наиболее успешно развивалось наступление в полосе 65-й армии. При поддержке
авиации 18-й стрелковый корпус в первой половине дня прорвал все пять линий
траншей противника, к середине дня углубился на 5—6 километров, овладев сильными
опорными пунктами Раковичи и Петровичи. Это позволило генералу П. И. Батову
ввести в прорыв 1-й гвардейский танковый корпус М. Ф. Панова, который
стремительно двинулся в тыл паричской группировке немецких войск. Используя
успех танкистов, пехота 65-й армии к исходу дня заняла рубеж Грачи, Гомза,
Секиричи.
Части 28-й армии, сломив сопротивление врага, вышли к Бродцам, Оспино, Рогу.
Таким образом, в результате первого дня наступления южная ударная группа
прорвала оборону противника на фронте до 30 километров и в глубину от 5 до 10
километров. Танкисты углубили прорыв до 20 километров (район Кнышевичи,
Романище). Создалась благоприятная обстановка, которую мы использовали на второй
день для ввода в сражение на стыке 65-й и 28-й армий конно-механизированной
группы генерала И. А. Плиева. Она продвинулась к реке Птичь западнее Глуска,
местами форсировала ее. Противник начал отход на север и северо-запад.
Теперь — все силы на быстрое продвижение к Бобруйску! [259]
Вечером 24 июня мне позвонил Жуков и с присущей ему прямотой поздравил с
успехом, сказав, что руку Горбатову придется подавать нам с южного берега
Березины.
К исходу третьего дня генерал Батов был уже на Березине южнее Бобруйска, а
войска генерала Лучинского форсировали реку Птичь и овладели Глуском. Южная
группа правого крыла фронта вышла на оперативный простор,
В северной ударной группе всю ночь на 25 июня с неослабевающей силой шли бои.
Противник неоднократно переходил в контратаки, стремился выбить наши частя,
вклинившиеся в его оборону, и сбросить их в реку. Достигнуть этого он не мог.
С утра 25 июня после короткой артподготовки части 3-й армии возобновили
наступление. Для ускорения прорыва генерал Горбатов в середине дня ввел в бой
две танковые бригады, а 26 июня с рубежа Добрицы — полностью 9-й танковый корпус
Б. С. Бахарова с задачей прорваться в глубокий тыл противника, захватить район
Старицы и перерезать шоссе Могилев — Бобруйск.
16-й воздушной армии было приказано помочь наступлению нашей северной группы.
Тысячи тонн бомб обрушились на противника, начавшего отход к Березине.
9-й танковый корпус, прорвавшийся в тылы вражеской группировке, вышел на
восточный берег Березины в районе Титовки, а к утру 27 июня перехватил все шоссе
и переправы северо-восточнее Бобруйска. Теперь стрелковые части обеих армий
северной группы быстрее продвигались вперед, окружая бобруйскую группировку
противника с северо-востока.
К этому времени 1-й гвардейский танковый корпус 65-й армии был уже
северо-западнее Бобруйска, он отрезал пути отхода на запад пяти дивизиям
немецкой армии.
Главные силы фронта должны были идти вперед и вперед — на Осиповичи, Пуховичи и
Слуцк. И нам же предстояло как можно скорее ликвидировать окруженные войска
врага. В Бобруйске это было поручено частям 65-й армии, а юго-восточнее города —
48-й армии.
Востановленная
часть главы
Почему я так настойчиво защищал решение о двух удаpax? Дело в том, что местность
на направлении Рогачев-Бобруйск позволяла в начальный период наступления
сосредоточить там лишь силы 3-й и частично 48-й армий. Если этой группировке
наших войск не оказать помощь на другом участке, противник будет в состоянии не
допустить здесь прорыва своей обороны. В случае необходимости он для парирования
угрозы имел бы возможность перебросить сюда силы с неатакованных участков.
К этому необходимо добавить, что правый фланг 3-й армии упирался в район,
занимаемый противником не только по западному, но и по восточному берегу Днепра.
Это вынуждало нас принять надлежащие меры для обеспечения правого фланга армии и
фронта. Удар 65-й и 28-й армий левом берегу Березины в направлении Бобруйск,
Осиповичи лишал противника возможности перебросить свои силы с этого участка
против 3-й армии, и наоборот. Ударами на двух направлениях вводилась в сражение
одновременно основная группировка сил правого крыла фронта, чего нельзя было
достигнуть ударом на одном участке из-за его сравнительной ограниченности. Кроме
того, успех, достигнутый на любом из этих участков, ставил противника в тяжелое
положение, а войскам фронта обеспечивал успешное развитие операции.
На совещании в Ставке для каждого фронта были установлены сроки наступления,
определены силы и средства, а также время их поступления. Большое значение
придавалось организации тесного взаимодействия между фронтами, в особенности
между 3-м (командующий генерал-полковник И.Д. Черняховский) и 1-м Белорусским,
на которые Ставка возлагала основные задачи. Войска этих фронтов должны были
быстро продвинуться на запад и сомкнуться своими флангами западнее Минска, чтобы
затем уничтожить окруженную вражескую группировку. [314]
Разгром
В кольце диаметром примерно 25 километров оказалось до 40 тысяч гитлеровцев.
Путь на юг и на запад мы закрыли достаточно прочно, но на севере и северо-западе
в первый день окружения врага держали только части танковых корпусов. Этим,
видимо, хотел воспользоваться командующий 9-й немецкой армией. 27 июня он
приказал командиру 35-го армейского корпуса фон Лютцову во что бы то ни стало
пробиться либо в Бобруйск, либо на север, к Погорелому, на соединение с 4-й
армией. Фон Лютцов решил уничтожить всю технику и пробиваться на север. Сделать
это фашистскому корпусу не удалось. В поддержку танкистам генерала Бахарова
командарм послал 108-ю стрелковую дивизию. Она оседлала шоссе на Могилев. На
правом крыле наши войска вышли к Березине в районе Свислочи.
В конце дня 27 июня в расположении противника начались массовые взрывы и пожары:
гитлеровцы уничтожали орудия, тягачи, танки, сжигали машины; они убивали скот,
сожгли дотла все селения. Войска прикрытия, состоявшие из отборных солдат и
офицеров, продолжали оказывать нам упорное сопротивление, даже контратаковали.
Однако соединения генералов Горбатова и Романенко в тесном взаимодействии с
частями 65-й армии все сильнее сжимали кольцо окружения.
В районе Титовки враг предпринял до пятнадцати контратак, стремясь прорваться на
север. Вот свидетельство участника событий командира 108-й дивизии генерала П.
А. Теремова: "...самая неистовая атака разыгралась перед фронтом 444-го и 407-го
полков. В этом районе были сосредоточены в основном силы нашего артиллерийского
полка. Не менее 2 тысяч вражеских солдат и офицеров при поддержке довольно
сильного орудийного огня шли на наши позиции. Орудия открыли огонь по [261]
атакующим с дистанции семьсот метров, пулеметы — с четырехсот. Гитлеровцы шли. В
их гуще разрывались снаряды. Пулеметы выкашивали роды. Фашисты шли, переступая
через трупы своих солдат. Они шли на прорыв, не считаясь ни с чем... Это была
безумная атака... Мы видели с НП жуткую картину. Нет, в ней не было и тени
воинской доблести. Гитлеровцы были в каком-то полушоковом состоянии. В движении
этой огромной массы солдат было скорее животное упорство стада, нежели войска,
решившего любой ценой навязать свою волю противнику. Но впечатление тем не менее
было внушительное".
Наша авиация обнаружила в районе Дубовки большое скопление немецкой пехоты,
танков, орудий и другой техники. Авиации было приказано нанести удар. 526
самолетов поднялись в воздух и в течение часа бомбили врага. Гитлеровцы выбегали
из леса, метались по полянам, многие бросались вплавь через Березину, но и там
не было спасения. Вскоре район, подвергшийся бомбардировке, представлял собой
огромное кладбище — повсюду трупы и исковерканная разрывами бомб техника.
За два дня нашими войсками было уничтожено более 10 тысяч солдат и офицеров
противника, до 6 тысяч взято в плен; захвачено 432 орудия, 250 минометов, более
тысячи пулеметов. Фашистская группировка юго-восточнее Бобруйска была
ликвидирована.
Одновременно шли бои за сам Бобруйск. В городе насчитывалось более 10 тысяч
немецких солдат, причем сюда все время просачивались остатки разбитых восточное
частой. Комендант Бобруйска генерал Гаман сумел создать сильную круговую
оборону. Были приспособлены под огневые точки дома, забаррикадированы улицы, на
перекрестках врыты танки, подступы к городу тщательно заминированы.
Во второй половине дня 27 июня части 1-го гвардейского танкового и 105-го
стрелкового корпусов атаковали, засевшего в городе врага, но успеха не имели.
Всю ночь и весь следующий день шли кровопролитные бои. В ночь на 29 июня
противник отвел значительную часть сил к центру и сосредоточил крупные силы
пехоты и артиллерии в северной и северо-западной частях города. Комендант
немецкого гарнизона решил ночью оставить город и прорываться на северо-запад.
[262]
После сильного артиллерийского и минометного налета на позиции нашей 356-й
стрелковой дивизии двинулись фашистские танки, за ними цепи штурмовых офицерских
батальонов, а затем и вся пехота. Пьяные солдаты и офицеры рвались вперед,
несмотря на губительный огонь нашей артиллерии и пулеметов. В ночной темноте
завязались рукопашные схватки. В течение часа воины 356-й дивизии героически
дрались, сдерживая натиск противника. Ценой огромных потерь гитлеровцам удалось
местами вклиниться в оборону дивизии.
С рассветом передовые отряды 48-й армии под прикрытием артиллерии переправились
через Березину и вступили в бой на восточной окраине Бобруйска.
К восьми утра полки 354-й стрелковой дивизии захватили вокзал. Немцы, теснимые
со всех сторон, еще раз попытались вырваться на северо-запад и снова атаковали
славную 356-ю дивизию. Им удалось прорвать ее оборонительный рубеж. В прорыв
хлынуло 5 тысяч солдат во главе с командиром 41-го танкового корпуса генералом
Гофмейстером, но спастись им не удалось. Наши Войска, действовавшие
северо-западнее города, ликвидировали и эти бегущие части врага.
65-я армия в тесном взаимодействии с 48-й армией 29 июня полностью овладела
Бобруйском.
В результате этой операции была взломана очень сильная оборона противника на
южном фасе белорусского выступа, и наши войска продвинулись почти на 110
километров. Все это позволяло развивать стремительное наступление на Минск и
Барановичи.
В шестидневных боях нами были захвачены и уничтожены 366 танков и самоходных
орудий, 2664 орудия разного калибра. Противник оставил на поле боя до 50 тысяч
трупов, более 20 тысяч немецких солдат и офицеров было взято в плен.
В окружении и уничтожении бобруйской группировки вражеских войск активно
участвовала Днепровская военная флотилия, которой командовал капитан 1 ранга В.
В. Григорьев. Поднявшись вверх по реке за линию фронта, корабли 1-й бригады
прорвались к мосту у Паричей, нарушили переправу немецких войск, вышли на
подступы к Бобруйску. За трое суток моряки флотилии переправили с левого берега
Березины на правый 66 тысяч наших бойцов. [263]
После окружения и разгрома войсками 1-го Белорусского фронта вражеских частей
под Бобруйском, а смежными фронтами — витебско-оршанской и могилевской
группировок противника создались благоприятные условия для новых ударов по
врагу.
28 нюня Ставка возложила на 1-й Белорусский фронт следующую задачу: частью сил
наступать на Минск, а главными силами — на Слуцк, Барановичи, чтобы отрезать
противнику пути отхода на юго-запад, и во взаимодействии с войсками 3-го
Белорусского фронта как можно быстрее завершить окружение минской группировки
фашистских войск.
В эти дня командиры наших подвижных соединений проявили высокое воинское
искусство. 2 июля сильным ударом в центре 1-й гвардейский танковый корпус
генерала Панова прорвал оборону 12-й немецкой дивизии и совместно с пехотой 82-й
дивизии овладел районом Пуховичей. Конно-механизированная группа генерала Плиева
устремилась на Слуцк. На рассвете 2 июля гвардейцы-кавалеристы овладели
Столбцами, Городзей и Несвижем, перерезав коммуникации минской группировки на
Барановичи, Брест, Лунинец.
Части 85-го стрелкового корпуса 3-й армии вышли на рубеж Погост, Червень, где
соединились с войсками 2-го Белорусского фронта.
Танковый корпус генерала Бахарова, посланный в обход Минска с юга, овладел 2
июля узлом дорог у Любяча и продолжал двигаться вдоль шоссе Слуцк — Минск на
север. В этот же день танковые части 3-го Белорусского фронта, овладев
Смолевичами, продвинулись к Минску с северо-востока. Так было завершено
окружение 4-й армии противника, находившейся восточное белорусской столицы.
Противник поспешно и в беспорядке отходил по проселочным дорогам и по шоссе
Могилев — Минск. Мосты и переправы были взорваны партизанами, во многих местах
на дорогах образовались пробки. Наши летчики беспрерывно бомбили колонны
вражеских войск.
После ожесточенных боев к исходу 3 июля столица Белоруссии была полностью
очищена от врага.
Тяжелая картина открылась перед глазами воинов-освободителей. Минск лежал в
развалинах. Немногие уцелевшие здания были заминированы и подготовлены к [264]
взрыву К счастью, их удалось спасти. Дело решила стремительность ворвавшихся в
город частей. Были разминированы Дом правительства, здание Центрального Комитета
Коммунистической партии Белоруссии.
Жители города, перенесшие ужасы оккупации, восторженно встречали наших воинов.
Вся страна приветствовала освободителей Минска.
Ликвидация зажатых в минском котле немецко-фашистских войск возлагалась на 2-й
Белорусский фронт, для усиления которого от нас взяли 3-ю армию.
Войска правого крыла 1-го Белорусского фронта продолжали стремительное
наступление на запад. Разгром противника в районах Витебска, Бобруйска и
восточнее Минска привел к тому, что в германском фронте образовался
четырехсоткилометровый разрыв. Ликвидировать его в короткий срок немецкое
командование не имело сил. 4 июля Ставка потребовала от нас в полной мере
использовать это чрезвычайно выгодное обстоятельство. Во исполнение директивы
Ставки было решено, не прекращая преследования противника, концентрическим
ударом 48-й и 65-й армий в общем направлении на Барановичи окружить
барановичскую группировку немцев и уничтожить ее. В этой операции подвижной
группе генерала Плиева и мехкорпусу генерала Фирсовича предстояло охватить
войска противника, действуя на заходящих флангах.
В дальнейшем, используя два параллельно идущих шоссе (Слоним — Пружаны и
Барановичи — Брест), обе армии развивали успех в направлении Бреста с целью
глубокого обхода и окружения — уже совместно с войсками левого крыла нашего
фронта — пинской группировки немецко-фашистских войск.
8 июля Барановичи были освобождены. К 16 июля наши соединения вышли на линию
Свислочь, Пружаны, продвинувшись за двенадцать дней на 150—170 километров.
Разгром противника в районе Барановичей и на рубеже реки Шары создал угрозу его
пинской группировке. Она начала отход. Это ускорило наступление 61-й армии
генерала П. А. Белова вдоль северного берега реки Припять.
Оперативное положение войск фронта значительно улучшилось. В начале Белорусской
операции наши фланговые группировки были разделены обширными болотами, [265] а
теперь Полесье осталось далеко позади. Протяженность линии фронта сократилась
почти вдвое.
Пришло время двинуть вперед войска нашего левого крыла. Силы у нас здесь были
такие: пять общевойсковых армий, воздушная армия, а из подвижных соединений —
танковая армия и два кавалерийских корпуса{3}. Еще с первых чисел июля началась
перегруппировка с правого крыла на левое фронтовых средств усиления.
Мы пытливо изучали данные о противнике и местности. За последнее время
каких-либо изменений в положении и в поведении вражеских войск не произошло. Все
же было принято несколько необычное решение: передовым батальонам начать
наступление разведкой боем. Мы хотели убедиться, не оттянул ли противник главные
силы на рубеж, расположенный в глубине, оставив перед нами лишь прикрытие. В
таком случае он заставил бы нас попусту израсходовать боеприпасы,
предназначенные для прорыва основной обороны.
Небезынтересная деталь. В свое время мы отрабатывали с командармами Поповым,
Гусевым, Чуйковым и Колпакчи вопрос, как лучше начать наступление. Тогда-то и
пришла мысль применить, если так можно сказать, комбинированный прием — начать
разведкой передовых батальонов и, если убедимся, что главные силы противника
остались на прежнем рубеже, двинуть в бой все спланированные силы и средства без
перерыва для уточнения задач.
Итак, батальоны начали бой. Нам, небольшой группе генералов, находившихся 18
июля на передовом наблюдательном пункте (основной КП фронта находился в
Радошине), были хорошо видны их действия. Поддерживаемые усиленным огнем
артиллерии и сопровождаемые танками, они быстро двинулись на позиции противника.
Немцы открыли сильный артиллерийский огонь. Наши самолеты небольшими группами
атаковали вражеские артиллерийские [266] и минометные позиции. Их встретили в
воздухе истребители противника, который вводил в действие все новые огневые
средства.
Нашим стрелкам и отдельным танкам местами удалось ворваться в первые траншеи,
Бой с каждой минутой набирал силу. Стало совершенно ясно, что мы встретились с
главной линией обороны. Ждать больше нельзя. Подана команда приступить к
выполнению плана наступления.
Генерал Казаков приказывает открыть огонь. Воздух потрясли залпы орудий всех
калибров...
Наступление левого крыла фронта являлось продолжением операция, начавшейся на
бобруйском направлении. Но это отнюдь не означало прекращения действий на правом
крыле. Там войска продолжали наступать, продвигаясь к Брестскому укрепленному
району. Это было очень важно. На данном этапе решающим направлением для нас
стало ковельское, а успешный исход тут во многом обеспечивался тем, что основные
резервы противника были брошены на оборону Бреста.
47-я, 8-я гвардейская и 69-я армии получили задачу прорвать фронт противника
западнее Ковеля. Осуществив прорыв, общевойсковые армии должны были ввести в
сражение танковые соединения и кавалерийские корпуса и во взаимодействии с ними
развивать наступление на Седлец и Люблин. Поддерживавшая наземные войска 6-я
воздушная армия имела 1465 самолетов.
18 июля с утра наши части прорвали вражескую оборону на фронте 30 километров и
продвинулись на 13 километров. К 20 июля ударные группировки левого крыла вышли
на Западный Буг и, форсировав его в трех местах, вступили на территорию Польши.
Развернувшееся в июле сражение на левом крыле 1-го Белорусского фронта и
начавшееся неделей раньше наступление войск нашего соседа слева — 1-го
Украинского фронта вылились в стройное взаимодействие двух фронтов на смежных
флангах. Нашему успеху в большой степени способствовало то обстоятельство, что,
наступая, 1-й Украинский фронт лишил противника возможности подкреплять свои
силы на люблинском направлении; точно так же наши боевые действия не позволяли
врагу перебрасывать свои войска против 1-го Украинского фронта. Эта операция,
вытекавшая из Белорусской, заблаговременно планировалась Ставкой. [267]
Грандиозное наступление советских войск, в котором в июле участвовало уже пять
фронтов, привело к поражению немецко-фашистских групп армий
"Центр" (4, 9, 2,
3-я танковая армии) и
"Северная Украина" (4-я и 1-я танковые армии, 1-я
венгерская армия). На огромном протяжении была прорвана неприятельская оборона.
Враг, развязавший войну, в полной мере ощутил на себе силу наших ударов. Когда в
начале войны Красной Армии пришлось отступать, мы понимали, что наши неудачи в
значительной степени объяснялись внезапностью вероломного нападения врага,
знали, что они временные, и ни на минуту не теряли веры в победный исход войны.
Врагу же теперь пришлось испытывать поражение за поражением и без всякой надежды
на более или менее благоприятный исход войны, пожар которой он сам разжег.
Катастрофа неумолимо надвигалась. Не помогали немецко-фашистскому командованию и
замены одного генерала другим. Из данных разведки нам стало известно, что
неудачливого фельдмаршала Буша, командовавшего группой армий
"Центр", заменил —
по совместительству—Модель, командующий группой армий
"Северная Украина". Среди
офицеров нашего штаба ходила поговорка:
"Модель? Что ж, давай Моделя!" Видимо,
кто-то из товарищей переиначил крылатую фразу Чапаева из знаменитого кинофильма
— помните ее:
"Психическая, говоришь? Давай психическую!.."
С выходом войск правого крыла фронта на рубеж Свислочь, Пружаны и на подступы к
Бресту создались условия для окружения брестской группировки противника. Эту
задачу должны были выполнить войска 70-й армии во взаимодействии с 28-й армией.
Войскам 47-й армии после форсирования Буга предстояло наступать в юго-западном
направлении на Седлец, разгромить противостоящие вражеские части и не допустить
отхода к Варшаве немецких войск, находившихся к востоку от рубежа Седлец, Лукув.
На этом же направлении сражался 2-й гвардейский кавкорпус Крюкова.
Вместе с тем наступление этих армий обеспечивало успех войскам генералов
Чуйкова, Богданова, Берлинга и Колпакчи, устремившихся после форсирования Буга
на запад. Они, преодолевая сопротивление противника, [268] 22 июля овладели
городами Хелм, Влодава и освободили много других населенных пунктов.
2-я танковая и 8-я гвардейская армии 24 июля освободили Люблин. 25 июля танкисты
вышли к Висле в районе Демблина. Здесь генерал А. И. Радзиевский, сменивший
раненого С. И. Богданова, передал свой участок 1-й польской армии, которая
наступала за танковой армией, А танкисты получили новую задачу — наступать вдоль
правого берега Вислы на север, с ходу захватить предместье Варшавы — Прагу и
удерживать ее до подхода 47-й армии. 1-я польская армия должна была форсировать
Вислу на демблинском направлении и захватить плацдарм на ее западном берегу.
К 28 июля основные силы фронта на рубеже Брест, Седлец, Отвоцк, встретив упорное
сопротивление вражеских войск, вынуждены были развернуться фронтом на север. По
всему чувствовалось, что на этом участке немецкое командование собрало крупные
силы с намерением нанести контрудар в южном направлении восточнее Вислы и не
допустить форсирования реки нашими армиями.
Поскольку противник держал свою основную группировку восточнее Варшавы, у войск
левого крыла фронта была возможность быстро продвинуться к Висле. 27 июля к ней
вышла 69-я армия генерала Колпакчи. Ее войска с ходу форсировали реку близ
Пулавы и к 29-му овладели плацдармом на западном берегу. 1-я польская армия 31
июля пыталась совершить бросок через Вислу, но неудачно. Однако к этому времени
мы могли использовать для борьбы за западный берег реки всю 8-ю гвардейскую
армию. С утра 1 августа она начала форсирование в районе Магнушев, устье реки
Пилица.
В течение дня войска генерала Чуйкова овладели плацдармом на западном берегу
Вислы шириной 15 километров и глубиной до 10 километров. К 4 августа армия
сумела навести через реку мосты грузоподъемностью 16 тонн и один 60-тонный.
Василий Иванович Чуйков переправил на плацдарм танки и всю артиллерию.
Инженерные войска фронта приступили к наведению деревянного моста на сваях.
Вместе с войсками передвигался и наш фронтовой К П. Как правило, перемещался он
на новое место только тогда, [269] когда там уже была подготовлена связь со
всеми войсками фронта.
Вот и сейчас мы перебрались со своим КП во Влодаву, небольшой городишко на
западном берегу Западного Буга; одновременно с этим Малинин и Максименко уже
готовили следующий КП в деревне Конколевица, недалеко от Седлеца, где еще шли
бои.
Перед самым переездом ночью в Радошине нас бомбила вражеская авиация; к счастью,
все обошлось благополучно. Упоминая об этом эпизоде, хочу подчеркнуть, что
неприятельская авиация имела специальное задание разыскивать наши органы
управления и подвергать их бомбежке. Со своей стороны мы в долгу перед
противником не оставались, и наш командующий 16-й воздушной армией генерал
Руденко прилагал все усилия к тому, чтобы нанести удары по органам управления
противника. В данный же момент 16-я воздушная армия в основном была занята
обеспечением переправ через Вислу.
Очень медленно продвигались на белостокском направлении войска нашего соседа
справа — 2-го Белорусского фронта. Перед ними находилась весьма сильная
вражеская группировка. Она была еще способна сдерживать наступление. Но ей не
удалось нанести удар по правому крылу войск нашего фронта. В этом была заслуга
соединений 2-го Белорусского фронта, и мы высоко оценили помощь соседей.
Когда противник увидел, где для него появилась наибольшая угроза, было уже
поздно: магнушевский плацдарм прочно заняли войска 8-й гвардейской армии,
плацдарм южнее Пулавы тоже прочно удерживала 69-я армия. Немецкое командование
предприняло переброску войск из районов восточнее и северо-восточнее Варшавы,
атаковало наши плацдармы. Особенно сильному удару подверглись части 8-й
гвардейской армии.
Данные агентурной, воздушной и радиоразведки подтверждали спешную переброску
вражеских войск к магнушевскому плацдарму. Надо было помочь гвардейцам Чуйкова.
Обращаемся к нашим боевым друзьям полякам. Передав рубеж по берегу Вислы
кавалерийскому корпусу, Зигмунд Берлинг форсированным маршем ведет свои войска
на плацдарм. Они занимают оборону на правом фланге 8-й гвардейской армии. Сюда
же успеваем переправить танковый корпус 2-й танковой армии. [270]
Все это было сделано вовремя. Противник обрушил на плацдарм удар колоссальной
силы. Но наша оборона здесь оказалась непоколебимой. Многодневные бешеные атаки
ничего не дали гитлеровцам, кроме огромных потерь.
Враг бросил в бой всю свою авиацию. Она пыталась бомбить плацдарм и переправы.
Но навстречу десяткам и сотням вражеских бомбардировщиков устремлялись самолеты
воздушной армии Руденко. Успешно прикрывали переправы и сильные зенитные
средства фронта.
В тяжелых боях крепла дружба советских и польских частей. Воины 1-й польской
армии мужественно сражались с немецко-фашистскими захватчиками и заслужили
всеобщее уважение.
До выхода к Висле и Нареву войска 1-го
Белорусского фронта в течение полутора месяцев вели тяжелые наступательные бои,
понесли потери в людях и технике.
Отступая под мощными ударами наших армий, противник на своем пути разрушал
мосты, железнодорожные и шоссейные коммуникации, на восстановление которых
требовалось время.
Наши тыловые базы снабжения растянулись на сотни километров и не могли
немедленно обеспечить нас всем необходимым для дальнейшего успешного
наступления. Настала пора предоставить войскам необходимое время для приведения
себя в порядок, для подготовки к предстоявшим завершающим сражениям.
Подводя итог, можно сказать, что группа фронтов под руководством Ставки блестяще
осуществила Белорусскую операцию. В результате была разгромлена группа армий
"Центр" и нанесено крупное поражение группе армий
"Северная Украина",
освобождена Белоруссия, большая часть Литвы, значительная часть польских земель
к востоку от Вислы. Советские войска форсировали реки Неман, Нарев и подошли к
границам Восточной Пруссии. Немецко-фашистские войска потерпели крупное
поражение.
1-й Белорусский фронт внес свой вклад в это большое дело.
Успех наших войск в Белорусской операции, на мой взгляд, в значительной мере
объясняется тем, что Ставка [271] Верховного Главнокомандования выбрала удачный
момент для нанесения удара. Советское командование, в руках которого находилась
полностью стратегическая .инициатива, сумело всесторонне подготовить операцию,
обеспечить тесное взаимодействие четырех фронтов.
Благодаря героическим усилиям советского народа, руководимого Коммунистической
партией, к началу операции и в ходе ее фронт получал в достаточном количестве
вооружение, боеприпасы, продовольствие и всю необходимую технику.
Претворяя в жизнь директиву Ставки, командование и штаб 1-го Белорусского фронта
совместно с командующими родами войск и начальниками служб, при участии
командармов разработали подробный план предстоящей операции, определили
направления главных ударов, поставили конкретные задачи перед каждым
соединением.
Учитывая исключительные трудности действий в лесисто-болотистой местности, мы
провели большие инженерные работы. Была налажена и необходимая связь.
Служба тыла сумела своевременно подвезти все нужное фронту и создать необходимые
запасы боевой техники, вооружения, боеприпасов, продовольствия. В ходе
наступления, особенно на первой стадии операции, мы не ощущали перебоев в
снабжении.
В ходе операции между штабом фронта и командующими армиями, а также командирами
частей была хорошо организована связь, осуществлялось тесное взаимодействие,
Командующие армиями продемонстрировали исключительно высокий уровень
оперативного искусства, широко применяли маневр на окружение крупных группировок
врага.
Командиры всех степеней, получившие боевой опыт в предшествовавших сражениях,
умело руководили войсками.
Успехом операции мы были обязаны возросшему мастерству, исключительному
мужеству, выносливости и массовому героизму наших воинов. Сражаясь в условиях
труднопроходимой местности, они были отважны и неутомимы, их не могли остановить
ни вражеский огонь, ни болота, ни бесчисленные реки и речушки. Высокую
мобильность проявили при этом саперные и инженерные части. [272]
Политические органы, партийные и комсомольские организации сумели сплотить
коммунистов и комсомольцев, воодушевить войска на преодоление всех трудностей.
Нельзя обойти молчанием и то обстоятельство, что на протяжении всей Белорусской
операции Ставка очень внимательно относилась к нашим предложениям и просьбам,
поддерживала любое полезное начинание.
Все это способствовало успеху операции.
Восстановленная
часть главы
Развернувшееся в июле месяце сражение на левом крыле 1-го Белорусского фронта и
начавшееся на несколько раньше наступление войск нашего соседа слева, 1-го
Украинского фронта, вылились в стройное взаимодействие фронтов, действовавших на
смежных флангах.
Стремительному продвижению войск левого крыла нашего фронта способствовало в
большой степени то обстоятельство, что своим наступлением 1-й Украинский фронт
лишил возможности противника подкреплять свои силы на люблинском направлении, в
свою очередь наступление войск нашего фронта не позволяло противнику
перебрасывать войска от нас против войск 1-го Украинского фронта. [336]
Я упомянул об этом потому, что в одной из статей Иван Степанович Конев
отзывается об этой операции 1-го Украинского фронта, как о самостоятельно им
проведенной. Эта операция, как и многие другие, заблаговременно планировались
Ставкой и проводилась войсками двух фронтов, часто операции вытекали одна из
другой. В этом и проявлялось высокое военное искусство Ставки и Генерального
штаба в то время.
Та операция, о которой в данном случае идет речь, вытекала из начавшейся крупной
Белорусской операции и проводилась во взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом
справа, а затем и со 2-м Украинским фронтом слева.
Устремившись вперед своим левым крылом, мы даже несколько обогнали нашего левого
соседа и раньше приступили к форсированию реки Висла, где и вели бои, расширяя и
удерживая захваченные плацдармы южнее Варшавы. Войска левого соседа тоже
завязали бои за овладение плацдармом на этой же реке.
Как только наши войска вступили в Польшу,
перед нами возникло много сложных вопросов. На освобожденной территории, а она
простиралась уже до Вислы, находилось много польских вооруженных отрядов,
сражавшихся с оккупантами. Здесь были Гвардия Людова, Армия Людова, Армия
Крайова, Батальоны хлопские. Были и смешанные партизанские отряды, руководимые
советскими офицерами, оказавшимися по разным причинам на вражеской территории.
Эти группы состояли из людей различных политических направлений, но объединенных
единой целью борьбы с общим врагом.
Теперь, с приходом наших войск, они получили возможность слиться в могучую силу.
Польское население относилось к Красной Армии тепло и приветливо. Видно было,
что народ искренне радуется нашему приходу и старается сделать все, чтобы
ускорить изгнание фашистских оккупантов. По мере продвижения вперед 1-я польская
армия быстро пополнялась добровольцами из местного населения. В нее вливались
части из Гвардии Людовой, Армии Людовой и других сил Сопротивления. И только АК
— Армия Крайова — упорно держалась в стороне. От первой же встречи с
представителями этой организации у нас остался неприятный осадок. Получив
данные, что в лесах севернее Люблина находится польское соединение, именующее
себя 7-й дивизией АК, мы решили послать туда для связи нескольких штабных
командиров. Встреча состоялась. Офицеры-аковцы, носившие польскую форму,
держались надменно, отвергли предложение о взаимодействии в боях против
немецко-фашистских войск, заявили, что АК подчиняется только распоряжениям
польского лондонского правительства и его уполномоченных... Они так определили
[274] отношение к нам:
"Против Красной Армии оружие применять не будем, но и
никаких контактов иметь не хотим". Весьма пикантная позиция!
В Люблине тем временем стал действовать центральный орган народной власти —
Польский Комитет национального освобождения. Он взял на себя решение всех
подобных щекотливых вопросов.
По приглашению польского правительства я побывал в Люблине. Познакомился с
большинством членов нового правительства. Это были патриоты своей родины и
революционеры-интернационалисты. Тяжелое бремя пришлось им взвалить тогда на
свои плечи, по товарищи не унывали и настроены были оптимистически. Мы
присутствовали на параде частей 1-й польской армии и демонстрации трудящихся
Люблина. С этого времени у нас с польским правительством установилась тесная
связь.
2 августа наши разведывательные органы получили данные, что в Варшаве будто бы
началось восстание против немецко-фашистских оккупантов. Это известие сильно нас
встревожило. Штаб фронта немедленно занялся сбором сведений и уточнением
масштаба восстания и его характера. Все произошло настолько неожиданно, что мы
терялись в догадках и вначале думали: не немцы ли распространяют эти слухи, а
если так, то с какой целью? Ведь, откровенно говоря, самым неудачным временем
для начала восстания было именно то, в какое оно началось. Как будто
руководители восстания нарочно выбрали время, чтобы потерпеть поражение... Вот
такие мысли невольно лезли в голову. В это время 48-я и 65-я армии вели бои в
ста с лишним километрах восточнее и северо-восточнее Варшавы (наше правое крыло
было ослаблено уходом в резерв Ставки двух армий, а предстояло еще, разгромив
сильного противника, выйти к Нареву и овладеть плацдармами на его западном
берегу). 70-я армия только что овладела Брестом и очищала район от остатков
окруженных там немецких войск. 47-я армия вела бои в районе Седлеца фронтом на
север. 2-я танковая армия, ввязавшись в бой на подступах к Праге (предместье
Варшавы на восточном берегу Вислы), отражала контратаки танковых соединений
противника. 1-я польская армия, 8-я гвардейская и 69-я форсировали Вислу южнее
Варшавы у Магнушева и Пулавы, захватили и стали расширять плацдармы на ее
западном берегу — в [275] этом состояла основная задача войск левого крыла, оня
могли и обязаны были ее выполнить.
Вот таким было положение войск нашего фронта в момент, когда в столице Польши
вспыхнуло восстание.
В свое время в западной печати нашлись злопыхатели, пытавшийся обвинить войска
1-го Белорусского фронта, конечно и меня, как командующего, в том, что мы якобы
сознательно не поддержали варшавских повстанцев, обрекли их этим на гибель.
По своей глубине Белорусская операция не имеет себе равных. На правом крыле 1-го
Белорусского фронта советские войска продвинулись более чем на 600 километров.
Это стоило много сил и крови. Чтобы захватить Варшаву с ее мощными укреплениями
и многочисленным вражеским гарнизоном, требовалось время на пополнение и
подготовку войск, подтягивание тылов. Но в те дни мы пошли бы на все, чтобы
поддержать восставших, объединить с ними наши усилия.
Но те, кто толкнул варшавян на восстание, не думали о соединении с
приближавшимися войсками Советского Союза и польской армии. Они боялись этого.
Они думали о другом — захватить в столице власть до прихода в Варшаву советских
войск. Так приказывали господа из Лондона.
В своем могучем движении на запад, сметая все преграды на пути, войска нашего
фронта перевыполнили свою задачу, захватив плацдармы для подготовки новой
операции. Но чтобы начать ее, требовалось время.
Да, Варшава была рядом — мы вели тяжелые боя на подступах к Праге. Но каждый шаг
давался с огромный трудом.
Я с группой офицеров побывал в сражавшейся здесь 2-й танковой армии. С
наблюдательного пункта, расположенного на высокой заводской трубе, мы видели
Варшаву. Город был в облаках дыма. Тут и там горели дома, вспыхивали разрывы
бомб и снарядов. По всему чувствовалось, что в городе идет бой.
Однако никакой связи с повстанцами мы пока не имели. Наши органы разведки
старались связаться с ними любыми способами, но ничего не получалось.
Деятельное участие в выяснении событий в Варшаве приняли польские товарищи из
Люблина. Спустя некоторое время стало известно, что восстание было организовано
[276] группой офицеров АК и началось 1 августа по сигналу польского
эмигрантского правительства из Лондона Руководили восстанием генерал
Бур-Коморовский и его помощник генерал Монтер (командующий Варшавским военным
округом). Главенствующую роль играла Армия Крайова — части ее были наиболее
многочисленны, лучше вооружены и организованы. К восстанию примкнули все
патриотически настроенные варшавские жители, все, кто горел ненавистью к
немецко-фашистским оккупантам и желанием быстрее изгнать поработителей. Взявшись
за оружие, варшавяне били врага и ни о чем другом не думали.
Из всего, что мне удалось узнать от польских товарищей и из обширных материалов,
которые поступали в штаб фронта, можно было сделать вывод — руководители
восстания старались не допустить каких-либо контактов восставших с Красной
Армией. Но шло время, и народ начинал понимать, что его обманывают. Обстановка в
Варшаве становилась все более тяжелой, начались распри среди восставших. И
только тогда главари АК решились через Лондон обратиться к советскому
командованию.
Начальник Генерального штаба А. И. Антонов, получив эту депешу, оформил связь
между нами и повстанцами. Уже на второй день после этого, 18 сентября,
английское радио передало, что генерал Бур сообщил о координации действий со
штабом Рокоссовского, а также о том, что советские самолеты непрерывно
сбрасывают восставшим в Варшаве оружие, боеприпасы и продовольствие.
Оказывается, можно было быстро связаться с командованием 1-го Белорусского
фронта. Было бы желание. А поспешил Бур установить с нами связь лишь после того,
как потерпела неудачу попытка англичан снабжать повстанцев с помощью авиации.
Днем над Варшавой появилось 80 самолетов
"Летающая крепость" в сопровождении
истребителей
"Мустанг". Они проходили группами на высоте до 4500 метров и
сбрасывали груз. Конечно, при такой высоте он рассеивался и по назначению не
попадал. Немецкие зенитки сбили два самолета. После этого случая англичане не
повторяли своих попыток. Описывая все это, я несколько забежал вперед. К
событиям в Варшаве я еще вернусь, а сейчас обратимся к борьбе, которую вели наши
войска. [277]
Нащупав у нас слабое место — промежуток между. Прагой и Седлецом (Седльце),
противник решил отсюда нанести удар во фланг и тыл войск, форсировавших Вислу
южнее польской столицы. Для этого он сосредоточил на восточном берегу в районе
Праги несколько дивизий: 4-ю танковую, 1-ю танковую
"Герман Геринг", 19-ю
танковую и 73-ю пехотную. 2 августа немцы нанесли свой контрудар, но были
встречены на подступах к Праге подходившими туда с юга частями нашей 2-й
танковой армии. Завязался упорный встречный бой. Немецкие войска оказалась в
более выгодном положении, так как они опирались на сильный Варшавский
укрепленный район.
Казалось бы, что в этой обстановке варшавские повстанцы могли бы постараться
захватить мосты через Висну и овладеть Прагой, нанося удар противнику с тыла.
Тем самым они помогли бы войскам 2-й танковой армии, и кто знает, как бы
разыгрались тогда события. Но это не входило ни в расчеты лондонского польского
правительства, три представителя которого находились в Варшаве, ни в расчеты
генералов Бура и Монтера. Они сделали свое черное дело и ушли, а расплачивался
за все спровоцированный ими народ.
2-я танковая армия, которой после ранения Богданова командовал начальник штаба
Радзиевский, способный, энергичный генерал, продолжала отражать удары врага из
района Праги, взаимодействуя с 47-й армией, освободившей Седлец и оттеснявшей
противника к северо-западу от него. На этом участке сложилось для нас весьма
рискованное положение: войска двух армий, развернувшись фронтом на север,
вытянулись в нитку, введя в бой все свои резервы; не осталось ничего я во
фронтовом резерве. Был единственный выход—ускорить продвижение от Бреста 70-й
армии и скорее вытянуть из лесов Беловежской Пущи армии генералов Батова и
Романенко.
Наш правый сосед — 2-й Белорусский фронт несколько поотстал, а 65-я армия, не
встречая особого сопротивления со стороны противника, быстро преодолела лесные
массивы Беловежской Пущи, вырвалась вперед и тут попала в неприятную историю,
будучи атакованной с двух сторон частями двух немецких танковых дивизий. Они
врезались в центр армии, разъединили ее войска на несколько групп, лишив
командарма на некоторое время связи с большинством соединений. Был такой момент,
[278] когда перемешались паши части с немецкими и трудно было разобрать, где
свои, где противник; бой принял очаговый характер.
Невольно вспомнились мне бои конца 1914 года в районе Лодзь, Бржезины. Тогда
создалась подобная же ситуация. Окруженный русскими войсками немецкий корпус,
выходя из кольца, окружил русские части. Все перемешалось... Мне самому довелось
побывать в этом
"слоеном пироге" — я служил в то время в 5-м Каргопольском
драгунском полку 5-й кавалерийской дивизии.
...Части и подразделения 65-й армии проявили большую выдержку в столь сложной
обстановке. Они быстро занимали круговую оборону, отражали вражеские атаки,
стремились пробиться друг к другу. П. И. Батов и его штаб приняли необходимые
меры. Командование фронта послало на выручку стрелковый корпус и танковую
бригаду. Положение было восстановлено, а противник, понеся большие потери, с
трудом унес ноги. Но Павлу Ивановичу пришлось пережить тяжелые минуты.
В это же время продвинувшийся еще дальше на запад 4-й гвардейский кавалерийский
корпус был прижат к реке Буг северо-западнее Бреста и окружен. Как раз в этом
месте был укрепленный район, им и воспользовался генерал Плиев. Все атаки корпус
легко отражал. Боеприпасы доставляли ему ночью по воздуху самолеты По-2 (так
стали называться бывшие У-2). С приближением 70-й и 65-й армий кавкорпус перешел
в преследовав не отходящего врага, причинив ему много неприятностей своими
смелыми и внезапными ударами.
По характеру действий противника чувствовалось, что он, осознав проигрыш
сражения за бугский рубеж и на варшавском направления, будет стремиться оттянуть
как можно больше своих сил на рубеж реки Нарев. Об этом говорили данные нашей
разведки и показания пленных. На наревском рубеже усиленными темпами шли
оборонительные работы.
Нужно было нарушить планы вражеского командования. Войскам 48, 65 и 70-й армий
было приказано стремительно выйти на Нарев. Рекомендовалось создавать сильные
подвижные отряды из всех родов войск, которым следовало обходить опорные пункты,
прорываться в тыл, отсекая отходящие немецкие войска, захватывать плацдармы
[279] на западном берегу Нарева и удерживать их до подхода главных сил.
Наиболее удачно эту задачу решила 65-я армия. Донской танковый корпус М, Ф.
Панова, взаимодействуя со стрелковыми дивизиями, 5 сентября форсировал Нарев в
районе Пултуска и южнее. Начались жестокие схватки на западном берегу. Противник
бросал в бой новые и новые части, стремясь опрокинуть в реку войска армия, но
командарм делал все, чтобы не только удержать, но и расширить плацдарм, так
необходимый нам для предстоящего наступления.
Выход 65-й армии на Нарев ускорил продвижение и 70-й армии, наступавшей в общем
направлении на Соколув, Радзымин, Модлин (севернее Варшавы), и 48-й армии,
которая наконец тоже форсировала Нарев в районе Рожан и тоже захватила плацдарм.
Первая половина сентября ознаменовалась крупными многодневными боями. Они не
затихали и ночью. Противник решил во что бы то ни стало ликвидировать наши
плацдармы на Висле и Нареве. В первую очередь, как всегда, враг двинул свою
ударную силу—танки. Применял он их массами на Висле против войск Чуйкова и на
Нареве против войск Батова. Но ничто ему не помогло. Все вражеские атаки были
отбиты. Потеряв сотни танков, самоходных орудий и десятки тысяч солдат, немецкое
командование вынуждено было признать свое поражение и перейти к обороне. В этих
боях наша славная 16-я воздушная армия все время господствовала в воздухе. Лишь
одиночные немецкие самолеты могли наносить удары, как говорят, из-за угла.
Прорыв висло-наревского рубежа открывал нам дорогу непосредственно в пределы
Германии. Вот почему по мере накопления сил и средств немецкое командование
обрушило удары по нашим плацдармам и упорно обороняло свои позиции на правом
берегу Вислы восточнее Варшавы, переходя время от времени в наступление. На этом
участке создалось нетерпимое для нас положение. На варшавском предполье
сосредоточилась сильная группировка в составе 5-й танковой дивизии СС
"Викинг",
3-й танковой дивизии СС
"Мертвая голова", 19-й танковой и до двух пехотных
дивизий. Мы не могли допустить, чтобы она продолжала угрожать нам. Когда подошла
70-я армия, было принято решение попытаться разгромить [280] вражеские войска,
удерживавшие предполье восточное Варшавы, и овладеть предместьем Прага. Для этой
операции были привлечены 47-я и 70-я армии, часть сил 1-й польской армии, 16-я
воздушная армия, а из состава усиления — все, что можно было взять с других
участков фронта.
11 сентября войска начали бой. К 14 сентября они разгромили противника и
овладели Прагой. Мужественно сражались пехотинцы, танкисты, артиллеристы,
саперы, летчики наших частей и рядом с ними — славные воины 1-й польской армии.
Большую помощь воинам в самом городе оказывали жители Праги; многие из них
сложили свои головы в этих боях.
Вот когда было наиболее подходящее время для восстания в польской столице! Если
бы удалось осуществить совместный удар войск фронта с востока, а повстанцев — из
самой Варшавы (с захватом мостов), то можно было бы в этот момент рассчитывать
на освобождение Варшавы и удержание ее. На большее, пожалуй, даже при самых
благоприятных обстоятельствах войска фронта не были бы способны.
Очистив от противника Прагу, наши армии вплотную подошли к восточному берегу
Вислы. Все мосты, соединявшие предместье с Варшавой, оказались взорванными.
В столице все еще шли бои.
Продолжались бои и севернее Праги, на модлинском направлении. Несколько затихло
на наревских плацдармах, но разгорелись сильнейшие схватки на западном берегу
Вислы. Особенно тяжело пришлось войскам, удерживавшим магнушевский плацдарм.
Должен прямо сказать, что отстоять его нам удалось в значительной степени
потому, что обороной руководил командующий 8-й гвардейской армией Василий
Иванович Чуйков. Он находился все время там, в самом пекле. Правда, и
командование фронта делало все, чтобы своевременно оказать помощь сражавшимся
войскам фронтовыми средствами и авиацией.
Разыгравшаяся в Варшаве трагедия не давала покоя. Сознание невозможности
предпринять крупную операцию для того, чтобы выручить восставших, было
мучительным.
В этот период со мной беседовал по ВЧ Сталин. Я доложил обстановку на фронте и
обо всем, что связано с Варшавой. Сталин спросил, в состоянии ли войска фронта
[281] предпринять сейчас операцию по освобождению Варшавы. Получив от меня
отрицательный ответ, он попросил оказать восставшим возможную помощь, облегчить
их положение. Мои предложения, чем и как будем помогать, он утвердил.
Я уже упоминал, что с 13 сентября началось снабжение повстанцев по воздуху
оружием, боеприпасами, продовольствием и медикаментами. Это делали наши ночные
бомбардировщики По-2. Они сбрасывали груз с малых высот в пункты, указанные
повстанцами. С 13 сентября по 1 октября 1944 года авиация фронта произвела в
помощь восставшим 4821 самолето-вылет, в том числе с грузами для повстанческих
войск—2535. Наши самолеты по заявкам повстанцев прикрывали их районы с воздуха,
бомбили и штурмовали немецкие войска в городе.
Зенитная артиллерия фронта начала прикрывать повстанческие войска от налетов
вражеской авиации, а наземная артиллерия—подавлять огнем неприятельские
артиллерийские и минометные батареи, пытавшиеся обстреливать восставших. Для
связи и корректировки огня были сброшены на парашютах офицеры. Нам удалось
добиться того, что немецкие самолеты перестали показываться над расположением
повстанцев. Польские товарищи, которым удавалось пробраться к нам из Варшавы, с
восторгом отзывались о действиях наших летчиков и артиллеристов.
Различные повстанческие организации охотно и с радостью принимали офицеров связи
и корректировщиков. Все поляки-патриоты, однако, предупреждали их, что а концы
никаких дел с нами иметь не хотят, руководство АК ведет себя подозрительно,
разжигает враждебную агитацию против Советского Союза, польского правительства,
организованного в Люблине, против 1-й польской армии. Настораживало, что Бур так
и не попытался связаться напрямую со штабом фронта, хотя Генеральный штаб
сообщил ему код. Было ясно, что эти политиканы пойдут на все, только не на
содействие нам. И вскоре это подтвердилось.
Расширяя помощь восставшим, мы решили высадить сильный десант на противоположный
берег, в Варшаву, используя наплавные средства. Организацию операции взял на
себя штаб 1-й польской армии. Время и место высадки, план артиллерийского и
авиационного обеспечения [282] взаимные действия с повстанцами—все было
заблаговременно согласовано с руководством восстания.
16 сентября десантные подразделения польской армии двинулись через Вислу. Они
высаживались на участках берега, которые были в руках повстанческих отрядов. На
том и строились все расчеты. И вдруг оказалось, что на этих участках —
гитлеровцы.
Операция протекала тяжело. Первому броску десанта с трудом удалось зацепиться за
берег. Пришлось вводить в бой все новые силы. Потери росли. А руководители
повстанцев не только не оказали никакой помощи десанту, но даже не попытались
связаться с ним.
В таких условиях удержаться на западном берегу Вислы было невозможно. Я решил
операцию прекратить. Помогли десантникам вернуться на наш берег. К 23 сентября
эти подразделения трех пехотных полков 1-й польской армии присоединились к своим
частям.
Решаясь на героический десант, польские воины сознательно шли на
самопожертвование, стремясь выручить попавших в беду соотечественников. Но их
предали те, для кого интересы власть имущих были дороже интересов родины. Вскоре
мы узнали, что по распоряжению Бура-Коморовского и Монтера части и отряды АК к
началу высадки десанта были отозваны с прибрежных окраин в глубь города. Их
место заняли немецко-фашистские войска. При этом пострадали находившиеся здесь
подразделения Армии Людовой; аковцы не предупредили их о том, что покидают
прибрежную полосу.
С этого момента руководство АК начало подготовку к капитуляции, о чем в архивах
сохранился довольно богатый материал. Наши предложения о помощи желающим
эвакуироваться из Варшавы на восточный берег Вислы не были приняты во внимание.
Уже после капитуляции удалось перебраться на восточный берег всего нескольким
десяткам повстанцев.
Так трагически закончилось варшавское восстание.
Непосредственно у Варшавы активные боевые
действия прекратились. Лишь на модлинском направлении шли у нас нелегкие и
безуспешные бои. Противник удерживал на восточном берегу Вислы и Нарева
небольшой плацдарм в виде треугольника, вершина которого находилась у слияния
рек. На этот участок, расположенный в низине, наступать можно было только в лоб.
Окаймляющие его противоположные берега Вислы и Нарева сильно возвышались над
местностью, которую нашим войскам приходилось штурмовать. Все подступы немцы
простреливали перекрестным артиллерийским огнем с позиций, расположенных за
обеими реками, а также артиллерией крепости Модлин, находившейся в вершине
треугольника.
Войска 70-й и 47-й армий безрезультатно атаковали плацдарм, несли потери,
расходовали большое количество боеприпасов, а выбить противника никак не могли.
Между тем от нас требовали не оставлять в руках врага плацдарм на восточном
берегу. Я решил лично изучить обстановку непосредственно на местности.
Ознакомившись с вечера с организацией наступления, которое должно было начаться
на рассвете, я с двумя офицерами штаба прибыл в батальон 47-й армии, который
действовал в первом эшелоне. Мы расположились в окопе. Со мной был телефон и
ракетница. Договорились: красные ракеты — бросок в атаку, зеленые — атака
отменяется.
В назначенное время наши орудия, минометы и
"катюши" открыли огонь. Били
здорово. Но ответный огонь противника был куда сильнее. Тысячи снарядов и мин
обрушились на наши войска из-за Нарева, из-за Вислы, из фортов крепости. Огонь
вели орудия разных калибров, вплоть до тяжелых крепостных, минометы обыкновенные
и шестиствольные. Противник не жалел снарядов, словно [284] хотел показать, на
что он еще способен. Какая тут атака! Пока эта артиллерийская система не будет
подавлена, по может быть и речи о ликвидации вражеского плацдарма. А у нас пока
и достаточных средств не было под рукой, да и цель не заслуживала такого расхода
сил.
Я приказал подать сигнал об отмене атаки, а до телефону приказал генералам
Гусеву и Попову прекратить наступление.
Вернувшись на фронтовой КП, связался с Москвой. Доложил о моем решении
прекратить наступление. Сталин ответил не сразу, попросил немного подождать.
Вскоре он снова вызвал меня к ВЧ. Сказал, что с предложением согласен. Приказал
наступление прекратить, а войскам фронта перейти к прочной обороне и приступить
к подготовке новой наступательной операции.
Противник еще пытался время от времени тревожить войска, оборонявшие
магнушевский плацдарм, но прекратил всякую активность на Нареве. Это несколько
настораживало. Воздушная разведка стала замечать, что немецкие истребители
почему-то уж очень плотно прикрывают все коммуникации, ведущие из районов
западнее Варшавы на север. Радиоразведка засекла движение в том же направлении
уже знакомых нам танковых соединений противника. Штаб фронта предупредил
генералов Батова я Романенко о подозрительном поведении врага. Но, успокоенные
тишиной перед своим передним краем, штабы армий не встревожились. Более того,
Батов решился даже отвести некоторые части с передовых линий во второй эшелон
для отработки в поле задач на наступление.
Поэтому для 65-й армии гроза разразилась внезапно. Противнику удалось
сосредоточить в глубине крупные танковые силы и 4 октября нанести ошеломляющий
удар. Мощная артиллерийская подготовка длилась около часа, и сразу — атака
танков, которые шли в несколько эшелонов. Противник, введя в бой одновременно
большие силы, рассчитывал быстро разделаться с нашими войсками, оборонявшими
плацдарм.
Действовал он решительно, местами в первый же день оттеснил наши части к берегу,
и те удержались там лишь потому, что их поддерживала артиллерия с восточного
берега, ведя огонь прямой наводкой. [285]
Угроза нависла над плацдармом очень большая. Это вынудило меня выехать к Батову,
взяв с собой Телегина, Казакова, Орла и нашего фронтового инженера Прошлякова.
Сразу же были двинуты в 65-ю армию фронтовые средства усиления, в первую очередь
истребителыго-противотанковые части и танковые бригады. Плохая погода
ограничивала действия авиации.
Прибыв на армейский КП, мы вместе с генералом Батовым установили, куда именно и
какую направить помощь. А как ее использовать — это уже было делом самого
командарма.
Во второй половине дня фронтовые части усиления вступили в бой. Постепенно
положение на плацдарме стало улучшаться. Натиск противника слабел. Когда на
плацдарм переправились наши танковые соединения, гитлеровцы были остановлены, а
затем отброшены. На третий день боев смогли подняться в воздух наши самолеты.
Диктовать уже начали мы. Войска 65-й армии перешли в контрнаступление и еще
более расширили плацдарм. Мы смогли ввести на него дополнительно 70-ю армию.
Теперь уже можно было думать не об обороне (хотя урок, конечно, был учтен!), а о
подготовке этого плацдарма как трамплина для броска войск в пределы Германии.
Получив ориентировочные предположения Ставки о направлении действий войск 1-го
Белорусского фронта, мы своим коллективом начали отрабатывать элементы плана
новой фронтовой наступательной операции. Основные идеи: нанесение главного удара
с пултуского плацдарма на Нареве в обход Варшавы с севера, а с магнушевского и
пулавского плацдармов — глубокого удара южнее Варшавы в направлении на Познань.
Соответственно этому намечалась группировка сил. Эти соображения начальник штаба
фронта М. С. Малинин доложил Генеральному штабу, они были утверждены Ставкой. С
этого момента для отработки операции были привлечены командармы и их штабы.
Место фронта было понятно, и все мы горели желанием как можно лучше подготовить
себя и войска к этой интереснейшей наступательной операции. Но не суждено было
мне в ней руководить войсками 1-го Белорусского фронта...
Вернулся я к себе на КП после поездки на пулавский плацдарм за Вислой,
занимаемый войсками генерала [286] Колпакчи. С ним мы были знакомы по
Белорусскому военному округу еще в 1930—1931 годах. Тогда я командовал 7-й
Самарской кавдивизией имени Английского пролетариата, а Колпакчи был начальником
штаба стрелкового корпуса. Вот с этим высокообразованным, инициативным генералом
мы и отрабатывали весь день варианты действий 69-й армии с пулавского плацдарма.
Уже был вечер. Только мы собрались в столовой поужинать, дежурный офицер
доложил, что Ставка вызывает меня к В Ч. У аппарата был Верховный
Главнокомандующий. Он сказал, что я назначаюсь командующим войсками 2-го
Белорусского фронта. Это было столь неожиданно, что я сгоряча тут же спросил:
— За что такая немилость, что меня с главного направления переводят на
второстепенный участок?
Сталин ответил, что я ошибаюсь: тот участок, на который меня переводят, входят в
общее западное направление, на котором будут действовать войска трех фронтов —
2-го Белорусского, 1-го Белорусского и 1-го Украинского; успех этой решающей
операции будет зависеть от тесного взаимодействия этих фронтов, поэтому на
подбор командующих Ставка обратила особое внимание.
Касаясь моего перевода, Сталин сказал, что на 1-й Белорусский назначен Г. К.
Жуков.
— Как вы смотрите на эту кандидатуру?
Я ответил, что кандидатура вполне достойная, что, по-моему, Верховный
Главнокомандующий выбирает себе заместителя из числа наиболее способных и
достойных генералов, каким и является Жуков. Сталин сказал, что доволен таким
ответом, и затем в теплом тоне сообщил, что на 2-й Белорусский фронт возлагается
очень ответственная задача, фронт будет усилен дополнительными соединениями и
средствами.
— Если не продвинетесь вы и Конев, то никуда не продвинется и Жуков, — заключил
Верховный Главнокомандующий.
Заканчивая разговор, Сталин заявил, что не будет возражать, если я возьму с
собой на новое место тех работников штаба и управления, с которыми сработался за
долгое время войны. Поблагодарив за заботу, я сказал, что надеюсь и на новом
месте встретить способных сотрудников и хороших товарищей. Сталин ответил
коротко:
— Вот за это благодарю! [287]
Этот разговор по ВЧ происходил примерно 12 ноября, а на другой день я выехал к
месту нового назначения. Маршал Жуков тогда еще не прибыл. Спустя некоторое
время я решил встретиться с ним и попрощаться с товарищами.
Был как раз праздник артиллерии, и мы провели вечер в тесной командирской семье.
Высказано было много пожеланий. Тепло распрощавшись с Георгием Константиновичем
и со своими сослуживцами, в бодром настроении я вернулся во 2-й Белорусский
фронт, будучи доволен, что не поддался соблазну и никого из своих сотрудников не
потянул за собой. Я встретил достойных офицеров как в штабе 2-го Белорусского
фронта, так и в управлении. Мы быстро сработались.
Командный пункт 2-го Белорусского фронта располагался в небольшой деревушке на
открытой местности и уже несколько раз подвергался бомбежке одиночными немецкими
самолетами. Противник, по-видимому, догадывался о расположении здесь какого-то
штаба. А нам предстояла большая работа по подготовке операции, что неизбежно
должно было привести к увеличению движения в районе КП, и противник, конечно,
заметил бы это. Мы решили перенести командный пункт в лесной массив в район
Длугоседло, поближе к фронту. Саперы там уже приступили к работе. Но пока мы
продолжали оставаться на старом месте.
Принимаю должность от генерала армии Г. Ф. Захарова. Сознаюсь, мне было очень
неловко перед ним. Ведь он хорошо командовал. И вдруг я пришел на его место.
Мне-то еще полбеды — заступаю на равнозначащую должность, а Захаров назначается,
формально говоря, с понижением — заместителем командующего фронтом. Он уходит в
1-й Белорусский фронт к Г. К. Жукову, а ко мне заместителем оттуда переводится
генерал-полковник К. П. Трубников. Все это произошло без моего ведома, но я не в
обиде: Кузьма Петрович Трубников хороший, опытный командир и замечательный
человек.
Со сдачей и приемом командования уложились в один день. Захаров ознакомил с
состоянием войск, представил мне работников штаба и управления. На следующее
утро он уехал к новому месту службы, а я тоже стал собираться в путь: вызвали в
Ставку. [288]
Задачу ставил лично Верховный Главнокомандующий. Нам предстояло наступать на
северо-запад, Сталин предупредил, чтобы мы не обращали внимания на
восточно-прусскую группировку противника: ее разгром возлагается всецело на 3-й
Белорусский фронт. Даже не упоминалось о взаимодействии между нами и нашим
правым соседом (впоследствии, как известно, жизнь внесла поправку, и нам
пришлось большую часть войск повернуть на север).
Особо предупреждалось о самом тесном взаимодействии с 1-м Белорусским фронтом.
Мне запомнилась даже такая деталь: когда Сталин рассматривал нашу карту, он
собственноручно краевым карандашом вывел стрелу, направленную во фланг
противнику. И тут же пояснил:
— Так вы поможете Жукову, если замедлится наступление войск 1-го Белорусского
фронта.
В последующей беседе со мной Сталин еще раз подчеркнул, что назначаюсь я не на
второстепенное, а на важнейшее направление, и высказал предположение, что именно
трем фронтам — 1-му и 2-му Белорусским и 1-му Украинскому предстоит закончить
войну на Западе.
Там же, в Ставке, мне сообщили, что граница нашего -фронта передвигается к югу
до впадения Нарева в Вислу с переходом к нам войск, занимающих этот участок.
Значит, 65-я армия генерала Батова будет с нами. Это меня очень обрадовало. С
65-й армией я не разлучался со Сталинграда и имел возможность много раз
убедиться в превосходных боевых качествах ее солдат, командиров, и, конечно,
прежде всего самого Павла Ивановича Батова, смелого и талантливого
военачальника. Отошла к нам и 70-я армия генерала В. С. Попова, с которой мы
прошагали от Курской дуги до Нарева. Она сейчас оказалась крайней на левом крыле
фронта на западном берегу Нарева, упираясь своим левым флангом в Вислу.
Командарм ее —старый боевой генерал, в прошлом кавалерист, армией командовал
уверенно. Правда, порой он казался, слишком флегматичным для кавалериста,
которые всегда отличались напористостью, удалью, готовностью на самые
рискованные действия. Василий Степанович был тяжеловат на подъем. Но зато,
вдумчивый и упорный, начатое дело он всегда доводил до конца, хотя и приходилось
его иногда поторапливать. [289]
Из резерва Ставки в состав фронта вошли армии: 2-я Ударная генерала И. И.
Федюнинского,. 49-я генерала И. Т. Гришина (с ним я встретился впервые), 5-я
гвардейская танковая генерала В. Т. Вольского, с которым мы были давно знакомы,
еще с 1930 года, когда он командовал кавалерийским полком в 7-й Самарской
кавдивизии. Позже мы вместе служили в Забайкальской группе войск, где он
возглавлял танковую бригаду. Это был прекрасный командарм, всесторонне развитый,
высококультурный, тактичный и храбрый, что давало мне право за армию не
беспокоиться: она была в надежных руках.
Вместе с 3, 48 и 50-й армиями, которые и раньше входили во 2-й Белорусский
фронт, к началу операции в нашем распоряжении было семь общевойсковых армий,
одна танковая, одна воздушная (ею командовал генерал К. А. Вершинин, уже тогда
проявивший себя как крупный авиационный начальник, отличавшийся не только
высокими организаторскими способностями, но и богатой творческой инициативой) и,
кроме того, кавалерийский, танковый, механизированный корпуса и артиллерия
прорыва. Силы были внушительные и соответствовали поставленной перед нами
задаче.
Ширина полосы фронта, в пределах которой нам предстояло действовать, достигала
250 километров. Наши войска на всем этом пространстве делали вид, что заняты
укреплением своих позиций в расчете на длительную оборону, а фактически полным
ходом готовились к наступлению.
Местность, на которой нам предстояло действовать, была весьма своеобразна.
Правая ее половина — от Августова до Ломжи — лесисто-озерный край, очень сложный
для передвижения войск. Более проходимой по рельефу была левая половина участка
фронта. Но и здесь на легкое продвижение рассчитывать не приходилось. Нам
предстояло преодолеть многополосную оборону противника, укреплявшуюся на
протяжении многих лет.
Восточная Пруссия всегда была для Германии трамплином, с которого она нападала
на своих восточных соседей. А всякий разбойник, прежде чем отправиться в набег,
старается обнести свое убежище прочным забором, чтобы в случае неудачи
спрятаться здесь и спасти свою шкуру. На востоке Пруссии издревле
совершенствовалась система крепостей — и как исходный рубеж [290] для нападения
и как спасительная стена, если придется обороняться. Теперь нам предстояло
пробивать эту стену, возводившуюся веками. При подготовке к наступлению
приходилось учитывать, и крайне невыгодную для нас конфигурацию линии фронта:
противник нависал над нашим правым флангом. Поскольку главный удар мы наносили
на своем левом крыле, войска правого фланга должны были прикрывать главные силы
от вероятного удара противника с севера и по мере их продвижения тоже
перемещаться на запад. У нас уже сейчас правый фланг был сильно растянут, а что
произойдет, если наступление соседа замедлится? Тогда и вовсе наши войска здесь
растянутся в нитку. Разграничительная линия с 3-м Белорусским фронтом у нас
проходила с востока на запад— Августов, Хайльсберг. Ставка, по-видимому,
рассчитывала на то, что войска соседа будут продвигаться равномерно с нашими. Но
нас даже не оповестили, где командующий 3-м Белорусским фронтом И. Д.
Черняховский будет наносить свой главный удар. Повторяю, о нашем взаимодействии
с правым соседом Ставка не обмолвилась ни словом, по-видимому считая, что
севернее нас никаких осложнений быть не может.
Выполняя директиву Ставки, мы сосредоточивали основные силы на направлении
главного удара — на левом крыле. Приходилось учитывать, что после прорыва
вражеской обороны на реке Нарев нам еще придется форсировать Вислу, круто
поворачивающую с юга на север и пересекавшую всю полосу наступления главной
группировки войск фронта. По имевшимся у нас данным, на берегах Вислы противник
тоже создал сильные укрепления. Прорвав наревские позиции, мы должны были
двигаться как можно быстрее, чтобы не дать немцам отойти и занять этот рубеж.
Притом нас обязывали все время сохранять достаточно сильной свою ударную
группировку на левом крыле, с тем чтобы в случае необходимости оказать помощь
войскам 1-го Белорусского фронта. Если о взаимодействии с соседом справа
директива Ставки даже не упоминала, то на взаимодействии с 1-м Белорусским
фронтом настаивала категорически, и это для нас было понятно. Само начертание
разграничительной линии между нами и левым соседом, проходившей с востока на
запад вдоль реки Вислы до Бромберга (Быдгощ), крепко привязывало наши фронты: мы
обязаны были обеспечивать [291] соседа от вражеских ударов с севера и
содействовать его продвижению на запад.
Готовя войска к наступлению, мы учитывали все особенности предстоящей операции.
Времени нам отводилось достаточно. В тщательной разработке плана участвовал
коллектив штаба и управления фронта, а затем и командующие армиями, начальники
их штабов, руководители политорганов, командующие родами войск, начальники тылов
и служб. При этом были учтены все интересные мнения и предложения. Особое
внимание уделялось вопросам взаимодействия на стыках армий и обеспечению ввода в
бой фронтовых подвижных соединений и вторых эшелонов. Предусмотрен был маневр
вдоль фронта войсками и артиллерией. Детально обдумали, как лучше использовать
авиацию.
В ходе боев нам предстояло форсировать Вислу, весьма широкую водную преграду.
Были приняты меры, чтобы сразу же после прорыва вражеской обороны на Нареве
снять оттуда все подвижные переправочные средства и двинуть их с наступавшими
войсками к Висле. На Нареве намечалось оставить только деревянные постоянные
мосты, построенные нашими саперами у плацдармов. Предусматривалось оснастить
войска, как и при наступлений в Белоруссия, всеми средствами, которые могут
облегчить передвижение по лесисто-болотистой местности. К счастью, почти все
соединения фронта прошли через бои в Полесье и у них имелся достаточный опыт
действий в подобных условиях.
Бойцы, командиры и политработники были полны энтузиазма, горели желанием как
можно лучше выполнить задачу. К этому времени мы уже имели хорошо подготовленные
офицерские кадры, обладавшие богатейшим боевым опытом. Общевойсковые командиры
научились в совершенстве руководить подразделениями, частями и соединениями в
различных видах боя. На высоте положения были и командиры специальных родов
войск — артиллеристы, танкисты, летчики, инженеры, связисты. А советский народ в
достатке обеспечил войска лучшей по тому времени боевой техникой. Преобладающее
большинство сержантов и солдат уже побывало в боях. Это были люди обстрелянные,
привыкшие к трудным походам. Сейчас у них было одно стремление — скорее
покончить с врагом. [292]
Ни трудности, ни опасности не смущали их. Но мы-то обязаны были думать, как
уберечь этих замечательных людей. Обидно и горько терять солдат в начале войны.
Но трижды обидней и горше терять их на пороге победы, терять героев, которые
прошли через страшные испытания, тысячи километров прошагали под огнем, три с
половиной года рисковали жизнью, чтобы своими руками завоевать родной стране
мир... Командиры и политработники получили категорический наказ: добиваться
выполнения задачи с минимальными потерями, беречь каждого человека!
Военные советы фронта и армий, политорганы, партийные и комсомольские
организации делали все, чтобы еще выше поднять боевое настроение людей,
воодушевить их на подвиги. Придавая большое значение инициативе в бою, мы
стремились сделать достоянием каждого солдата примеры находчивости и смекалки
героев минувших битв. Фронтовая газета, листовки, беседы агитаторов — все было
использовано для самой широкой пропаганды боевого опыта. И надо прямо сказать, в
последних, завершающих боях наши люди проявили подлинно массовый героизм. Подвиг
стал нормой их поведения. И это сыграло огромную роль в достижении победы,
прославившей на века советского воина, воина-патриота, безгранично любящего свой
народ и свою Советскую Родину.
Людей в частях и соединениях у нас не хватало по-прежнему. Более или менее
укомплектованными были лишь те соединения, которые прибывали из резерва Ставки —
2-я Ударная, 49-я и 5-я танковая армии. Остальные армии и отдельные соединения
пополнялись в основном солдатами и офицерами, вернувшимися после излечения из
фронтовых, армейских госпиталей и из медсанбатов. Поистине наши медики были
тружениками-героями. Они делали все, чтобы скорее поставить раненых на ноги,
дать им возможность снова вернуться в строй. Нижайший поклон им за их заботу и
доброту!
Мы знали, что перед нами сильный противник, упорство которого будет возрастать
по мере нашего продвижения по его территории. Важно было сделать так, чтобы наше
наступление не вылилось в затяжные бои, а было стремительным, неудержимым, чтобы
враг не мог планомерно отходить, цепляясь за выгодные рубежи. Вот почему было
уделено большое внимание тщательной разведке [293] как переднего края вражеской
обороны, так и всех рубежей в ее глубине, которыми гитлеровцы могли
воспользоваться при отходе. Вся эта территория была тщательно и многократно
сфотографирована нашей авиацией. Командиры получили аэрофотоснимки местности,
где предстояло действовать их частям и соединениям. Были заранее намечены районы
в глубине обороны противника и в его тылу, которые следовало захватить еще до
подхода к ним наших главных сил. На специально выделенные подвижные отряды
возлагалась задача прорываться вперед, обходя вражеские узлы сопротивления,
захватывать на пути движения противника дефиле, переправы, мосты и удерживать их
до подхода своих войск. Фронтовой авиации было приказано поддерживать эти отряды
ударами по противнику с воздуха.
В дивизиях создавались сильные передовые отряды для действий ночью. Задача их —
не давать противнику отрываться от наших войск, если он попытается отходить в
темное время суток. Эти отряды должны были всю ночь держать врага в напряжении,
ни на шаг не отпуская от себя.
Большую работу провели наши артиллеристы, возглавляемые командующим артиллерией
фронта генералом А. К. Сокольским. Они разведали и пристреляли все важные цели в
полосе наступления наших войск, всесторонне подготовили мощный огневой удар по
врагу.
Как я уже говорил, по директиве фронта главный удар фронт наносил на своем левом
крыле. Для этого привлекались четыре общевойсковые и одна танковая армии.
Наступали они на участке шириной 80 километров двумя эшелонами: в первом — 48-я,
2-я Ударная, 65-я и 70-я, во втором — 5-я гвардейская танковая. Танковые корпуса
придавались 48-й и 2-й Ударной армиям для развития успеха на главном,
мариенбургском, направлении, а кавалерийский корпус оставался в резерве фронта.
Для обеспечения операции от возможных контрударов противника с севера были
развернуты две армии: 50-я на широком фронте по Августовскому каналу от
Августова до Ломжи и 3-я — в более плотных боевых порядках— севернее Рожан.
Задача их — активными действиями сковать противостоящие силы неприятеля, не
допуская переброски этих частей на направление нашего главного [294] удара. Во
втором эшелоне здесь находилась 49-я армия, которая имела задачу развить успех,
когда наши войска на этом участке продвинутся вперед.
Наступление готовилось коллективными усилиями. Каждый трудился в пределах своих
функций и помогал товарищам. Здесь, на 2-м Белорусском фронте, я применил
оправдавшую себя систему работы на командном пункте. Создали, как мы ее
называли, штаб-квартиру, где сообща обдумывали планы, принимали решения,
заслушивали информации офицеров-направленцев, обсуждали всевозможные
предложения, обменивались мнениями об использовании различных родов войск, об
организации взаимодействия между ними. Тут же отдавались необходимые
распоряжения. В результате руководящий состав фронта постоянно был в курсе
происходящих событий и быстро на них реагировал. Мы избавлялись от необходимости
тратить время на вызов всех руководителей управлений, родов войск и служб и на
заслушивание длинных и утомительных докладов. То, что было приемлемо в мирное
время, не оправдало себя в условиях войны. Начальник штаба фронта генерал А. Н.
Боголюбов, очень педантичный, как и свойственно хорошему штабисту, сначала
морщился: не по правилам! — но потом признал, что установленный мною порядок
действительно лучше отвечает боевой обстановке.
Как я и предполагал, новый для меня руководящий состав фронта оказался на высоте
положения. Начальник штаба Боголюбов отлично знал штабную службу и работал
безупречно, хотя и был подчас резок и суховат с подчиненными. Члены Военного
совета генералы Н. Е. Субботин, А. Г. Русских умело направляли работу всего
политического аппарата войск фронта. Начальник политического управления генерал
А. Д. Окороков был крупным политработником. Высокообразованный человек, хороший
организатор, он пользовался заслуженным авторитетом в войсках. Командующий
артиллерией генерал А. К. Сокольский — боевой командир, превосходно знающий свое
дело специалист. С первых же дней знакомства, и особенно во время подготовки
этой операции, я увидел в нем вдумчивого, энергичного и предприимчивого
руководителя. Всеобщим уважением пользовался начальник инженерных войск генерал
Б. В. Благославов. На своем месте был и начальник связи фронта генерал Н. А.
Борзов. С таким [295] коллективом работать было легко, я верил, что каждый из
товарищей успешно выполнит возложенные на него задачи. И эта уверенность
полностью оправдалась.
Каждый вечер мы собирались в нашей штаб-квартире, делились своими мыслями о
проделанной работе, ломали головы над нерешенными вопросами и намечали, как
быстрее устранить недостатки, изменить то, что не соответствовало условиям или
обстановке. В процессе этих встреч и бесед мы еще лучше узнавали друг друга.
Срок начала операции приближался, а работы оставалось еще непочатый край. К нам
должно было прибыть пополнение. Оно задерживалось где-то в пути из-за перегрузки
железнодорожного транспорта. И тут неожиданно поступило распоряжение Ставки о
переносе начала наступления на шесть дней раньше. Делалось это по просьбе
союзников, попавших в тяжелое положение в Арденнах.
Выполняя союзнический долг, Советское правительство приказало своей армии
перейти в наступление, чтобы вызволить из беды американские и английские войска.
А как нужны были нам эти шесть дней для завершения подготовки! Но делать нечего.
Будем наступать. Трудности для нас усугублялись тем, что установилась
отвратительная погода. Густым туманом заволокло окрестность, что затрудняло
действия авиации. Пришлось быстро вносить кардинальные поправки в план
наступления. Теперь вся надежда была на артиллерию. Мы уже привыкли, что
артиллеристы выручают нас в трудные моменты.
Время начала наступления было твердо определено Ставкой: для 2-го и 1-го
Белорусских фронтов — утро 14 января, для 1-го Украинского — на два дня раньше,
12 января.
Усилиями всего командного состава было сделано многое для того, чтобы, несмотря
на сокращенные сроки, лучше подготовить войска к операции; не успевало только
прибыть пополнение.
Наступление планировалось начать полуторачасовой артиллерийской подготовкой с
плотностью 200—240 орудий и минометов на километр фронта на участке, где
наносился главный удар. Атака пехоты должна сопровождаться огневым валом. Вместе
с пехотой пойдут танки непосредственной поддержки.
Раньше не раз случалось, что противник еще до нашей [296] артподготовки отводил
свои войска в глубину, чтобы мы израсходовали боеприпасы по пустому месту.
Сейчас он вряд ли пойдет на это. У него сильные позиции, изобилующие опорными
пунктами и долговременными укреплениями с фортами, правда, старого типа, но
хорошо приспособленными к обороне. Добровольный отход противника с этих позиций
только облегчил бы нам задачу. И он, конечно, не решится их покинуть. Что ж,
будем выковыривать гитлеровцев из их бетонных нор. Сил у нас хватит.
Артиллерийских боеприпасов к тому времени у нас было достаточно: героический
советский народ обеспечивал свои Вооруженные Силы всем, что требовалось для
победы. Наши тыловики проделали огромную работу, доставив на артиллерийские
позиции более двух фронтовых боекомплектов снарядов и мин.
14 января за несколько часов до начала артиллерийской подготовки я, члены
Военного совета, командующие артиллерией, бронетанковыми войсками, воздушной
армией, начальник инженерных войск фронта прибыли на наблюдательный пункт. Уже
рассвело, а ничего не видно: все скрыто пеленой тумана и мокрого снега. Погода
отвратительная, и никакого улучшения синоптики не обещали. А приближалось уже
время вылета бомбардировщиков для нанесения удара по обороне противника.
Посоветовавшись с К. А. Вершининым, отдаю распоряжение — отменить всякие
действия авиации. Подвела погода! Хорошо, что мы не особенно на нее
рассчитывали, хотя до последнего часа лелеяли надежду использовать авиацию.
Все, кому следовало знать о происшедшем изменении, были немедленно об этом
оповещены и подготовились действовать по варианту, исключающему поддержку с
воздуха.
Туман и снег по-прежнему заволакивали все вокруг. Но это не могло повлиять на
общее настроение наступать, азе ожидая прояснения.
В назначенное время приказываю подать сигнал. Несколько тысяч орудий и
минометов, сотни реактивных установок открыли огонь.
Процесс артиллерийской подготовки строился в армиях по-разному, в зависимости от
местных условий на направлениях их действий. Основное заключалось в том, чтобы
силой огня в начальный период наступления подавить [297] противника, разрушить
систему его обороны и деморализовать оборонявшихся. Ударом наступавших за
огневым валом пехоты и танков вражеская оборона должна быть прорвана на
тактическую глубину, а окончательный прорыв будет осуществлен с вводом армейских
вторых эшелонов и подвижных соединений.
Туман еще больше сгустился, усилился снегопад. С поля боя доносился непрерывный
грохот. Наш командный пункт был обеспечен связью со всеми армиями первого и
второго эшелонов, а также с соединениями фронтового подчинения. Мы в любое время
могли получить необходимую информацию о развитии событий. Но, зная по опыту, как
важно в первые часы боя не отрывать командиров от руководства войсками, я
запретил вызывать их к телефону или к телеграфному аппарату. К тому же можно
было не сомневаться, что если потребуется помощь или обнаружится крупный успех,
то командарм и сам ко мне обратится.
А вообще-то в неведении мы не оставались. Данные поступали из разных источников.
Пожалуй, самые красноречивые сведения поставляли артиллеристы: ведь они стреляли
по заявкам пехоты. Картина боя вырисовывалась довольно четко. Наши войска,
несмотря на отчаянное упорство противника, везде вклинились в его оборону.
Труднее всего было выбивать гитлеровцев из укрепленных районов и узлов
сопротивления. Все командармы приняли разумное решение такие районы обходить,
оставляя часть сил для блокирования окруженных гарнизонов.
Наконец стали поступать донесения от армий, действовавших в первом эшелоне.
Успех обозначился во всей полосе, где наносился главный удар. Уже в течение
пятнадцати минут после начала артподготовки пехота везде овладела почти без боя
первой траншеей врага. За вторую траншею пришлось драться, но наши бойцы
захватили и ее. По мере продвижения в глубину обороны сопротивление врага
усиливалось.
Густой туман мешал использовать артиллерию на всю ее мощь. Пехота атаковала,
взаимодействуя, по существу, только с танками и орудиями непосредственного
сопровождения. Со второй половины дня противник стал переходить в контратаки,
применяя и танки, но наши войска везде продвигались вперед. В ходе тяжелого боя
на направлении [298] главного удара действовавшие здесь армии первого эшелона —
48-я, 2-я Ударная, 65-я и 70-я — не смогли полностью выполнить задачу дня. Они
лишь вклинились в оборону противника от 5 до 8 километров. Несколько большего
успеха добились войска Батова, где корпуса Д. Ф. Алексеева и К. М, Эрастова
завершили прорыв первой полосы вражеской обороны, овладев пасельским опорным
пунктом, и обошли сильный пултусский укрепленный район. Наступление продолжалось
и ночью. Конечно, очень сказывались на развитии успеха невозможность
использования нашей авиации, трудность управления артиллерией и ограниченная
возможность применения в сплошном тумане танков. Фактически с окончанием
артиллерийской подготовки основная тяжесть боя легла на пехоту, которая,
взаимодействуя с танками сопровождения и идущими с ней орудиями, продолжала
прорывать оборону. Крепко помогали ей самоходные установки СУ-76.
На правом крыле фронта, на участке 50-й армии, как доложил командарм И. В.
Болдин, противник в прежней группировке прочно удерживал рубеж по Августовскому
каналу, отражая все наши попытки потеснить его на отдельных направлениях.
На участке 3-й армии после артиллерийской подготовки войскам удалось с
незначительными потерями овладеть двумя траншеями и, продолжая бой с
противником, все усиливавшим сопротивление, продвинуться к концу дня от 3 до 7
километров.
Учитывая все недочеты, выявившиеся в ходе боев первого дня, командармы и
командование фронта вносили поправки в план дальнейших действий. Должен сказать,
что основные наши силы, предназначенные для развития успеха, в дело пока не
вводились: для этого еще не настало время. Впереди такая трудная задача, как
преодоление Вислы в нижнем течении, где на ее берегах были расположены сильные
опорные пункты Тори (Торунь), Бромберг (Быдгощ), Грауденц (Грудзендз),
Мариенбург (Мальборк), Эльбинг (Элблонг).
С утра враг начал ожесточенные контратаки. Болдин по-прежнему докладывал, что
противник прочно удерживает рубеж по Августовскому каналу (от 50-й армии мы и не
требовали прорыва вражеской обороны: она сковывала противостоящие силы
неприятеля, действуя на широком [299] фронте). Против 3-й армии гитлеровцы,
стянув за ночь большие силы, перешли в наступление, введя в бой части
моторизованной дивизии
"Великая Германия" и новые пехотные части, поддержанные
мощным артиллерийским и минометным огнем. А. В. Горбатову выпала тяжелая доля
отразить удары имеющимися у него силами. А направление это было очень важно и
для нас и для противника. Если бы враг прорвался здесь, о;н вышел бы во фланг и
тыл всей ударной группировке войск фронта. Вот. почему немцы так яростно и
обрушились на войска 3-й армии. Нужно воздать должное ее бойцам и командирам:
они сражались доблестно и отражали все попытки врага прорваться через их боевые
порядки. В этих боях Александр Васильевич Горбатов во всем блеске проявил свое
умение руководить войсками, а его подчиненные — высокое боевое мастерство и
упорство.
На направлениях действий 48-й, 2-й Ударной, 65-й и 70-й армий противник ввел в
бой все силы, какие только у него здесь имелись, стремясь ликвидировать трещины,
образовавшиеся в обороне. Гитлеровцы предпринимали контратаку за контратакой —
одна яростнее другой, — но вынуждены были оставлять свои опорные пункты и
оборонительные районы.
Погода по-прежнему не улучшалась и не позволяла использовать в помощь пехоте и
танкам нашу авиацию, даже одиночные самолеты.
Обрадовало сообщение, полученное от соседа слева. Начальник штаба 1-го
Белорусского фронта М. С. Малинин свою информацию закончил словами:
— Что вы там топчетесь, наши танки уже подходят к Берлину!
Конечно, насчет Берлина была шутка, но вообще-то у левого соседа к исходу
второго дня наступления танковые армии вырвались далеко вперед.
Если о действиях войск соседа слева мы имели полную информацию, то от соседа
справа никаких вестей не получали. Только Болдин сообщал, что соседняя с ним
левофланговая армия 3-го Белорусского фронта занимает оборону на прежнем рубеже
— у Августово и севернее.
Не хотелось, а все же пришлось для ускорения прорыва вражеской обороны ввести в
бой танковые корпуса на участках 48-й, 2-й Ударной и 65-й армий. Это сразу
изменило ход событий. Противник, истощивший свои силы [300] в контратаках, не
выдержал удара. Фронт его обороны на главном направлении был прорван, и наши
войска устремились вперед — к Бромбергу, Грауденцу и Мариенбургу.
Настал третий день операции. 3-я армия продолжала отражать удары гитлеровцев,
стремившихся во что бы то ни стало добиться своей цели на этом направлении.
Улучшившаяся со второй половины дня 16 января погода позволила подняться нашей
авиации, которая своими ударами с воздуха крепко помогла армии в отражении
вражеских атак. Ввод части сил 49-й армии между 50-й и 3-й армиями вообще
улучшил положение на этом участке фронта, создав условия для продолжения
наступления войск А. В. Горбатова, которые к вечеру продвинулись до 5
километров, блестяще выполнив свою задачу.
За три дня напряженных боев войска 2-го Белорусского фронта прорвали оборону
противника на всем протяжении от Ломжи до устья реки Нарев, исключая участок
50-й армии, где враг продолжал отбиваться. Как и планировалось, с утра 17 января
в образовавшийся прорыв в полосе действий 48-й армии была введена подвижная
группа фронта — 5-я гвардейская танковая армия. При поддержке специально
выделенных соединений бомбардировочной и истребительной авиации танки
устремились вперед, на Мариенбург, сметая со своего пути и уничтожая пытавшиеся
оказать сопротивление части противника. Одновременно в направлении на Алленштайн
(Ольштын) вошел в прорыв 3-й гвардейский кавалерийский корпус, которым
командовал боевой, энергичный генерал Н. С. Осликовский.
Вслед за танковой армией продолжали наступать 48-я и 2-я Ударная армии,
намереваясь с ходу форсировать Вислу и не дать закрепиться на ней отступавшему
противнику.
Все события развивались в соответствии с директивой Ставки.
Восстановленная
часть главы
Противник на всем фронте перешел к обороне. Зато нам не разрешал перейти к
обороне на участке севернее Варшавы на модлинском направлении находившийся в это
время у нас представитель Ставки ВГК маршал Жуков.
Я уже упоминал о том, что на этом направлении противник удерживал на восточных
берегах рек Висла и Нарев небольшой участок местности, упиравшийся своей
вершиной в слияние этих рек и обтекаемый с одной стороны Вислой, а с другой —
рекой Нарев. Эта местность образовывала треугольник, расположенный в низине,
наступать на который можно было только с широкой ее части, то есть в лоб.
Окаймляющие этот злополучный участок берега упомянутых рек сильно возвышались
над той местностью, которую нашим войскам приходилось штурмовать, и с этих
высоких берегов противник прекрасно просматривал все, что творилось на подступах
к позициям, обороняемым его войсками. Самой сильной стороной его обороны было
то, что все подступы простреливались перекрестным артиллерийским огнем с
позиций, расположенных за реками Нарев и Висла, а [350] кроме того, артиллерией,
располагавшейся в крепости Модлин у слияния названных рек.
Войска несли большие потери, расходовалось большое количество боеприпасов, а
противника выбить из этого треугольника мы никак не могли.
Мои неоднократные доклады Жукову о нецелесообразности этого наступления и
доводы, что если противник и уйдет из этого треугольника, то мы все равно его
занимать не будем, так как он нас будет расстреливать своим огнем с весьма
выгодных позиций, не возымели действия. От него я получал один ответ, что он не
может уехать в Москву с сознанием того, что противник удерживает плацдарм на
восточных берегах Вислы и Нарева.
Для того чтобы решиться на прекращение этого бессмысленного наступления вопреки
желанию представителя Ставки, я решил лично изучить непосредственно на местности
обстановку. Ознакомившись вечером с условиями и организацией наступления,
которое должно было начаться с рассветом следующего дня, я с двумя офицерами
штаба прибыл в батальон 47-й армии, который действовал в первом эшелоне.
До рассвета мы залегли на исходном положении для атаки. Артиллерийская
подготовка назначена 15-минутная, и с переносом огня на вторую траншею
противника батальон должен был броситься в атаку. Со мной был телефон и
установлены сигналы: бросок в атаку — красные ракеты, атака отменяется —
зеленые.
Ночыо противник вел себя спокойно. Ни с его стороны, ни с нашей стрельба не
открывалась. Чувствовалось даже в какой-то степени проявляемое противником
некоторое пренебрежение по отношению к нам, так как наши войска вели себя не
особенно тихо. Заметно было на многих участках движение, слышался шум машин и
повозок, искрили трубы передвижных кухонь, подвозивших на позиции пищу. Наконец
в назначенное время наша артиллерия, минометы и
"катюши" открыли огонь. Я не
буду описывать произведенного на меня эффекта огня наших средств, но то, что мне
пришлось видеть и испытать в ответ на наш огонь со стороны противника, забыть
нельзя. Не прошло и 10 минут от начала нашей артподготовки, как ее открыл и
противник. [351] Его огонь велся по нам с трех направлений: справа из-за Нарева
— косоприцельный, слева из-за Вислы – тоже косоприцельный и в лоб — из крепости
и фортов. Это был настоящий ураган, огонь вели орудия разных калибров, вплоть до
тяжелых: крепостные, минометы обыкновенные и шестиствольные. Противник почему-то
не пожалел снарядов и ответил нам таким огнем, как будто хотел показать, на что
он еще способен. Какая тут атака! Тело нельзя было оторвать от земли, оно будто
прилипло, и, конечно, мне лично пришлось убедиться в том, что до тех пор, пока
эта артиллерийская система противника не будет подавлена, не может быть и речи о
ликвидации занимаемого противником плацдарма. А для подавления этой артиллерии у
нас средств сейчас не было.
Учтя все это, не ожидая конца нашей артподготовки я приказал подать сигнал об
отмене атаки, а по телефону передал командармам 47-й и 70-й о прекращении
наступления. Вернувшись на наблюдательный пункт командарма 47 генерала Н.И.
Гусева, приказал воздержаться от всяких наступательных действий до моего особого
распоряжения, такое же распоряжение получил и командарм 70 B.C. Попов.
На свой фронтовой КП я возвратился в состоянии сильного возбуждения и не мог
понять упрямства Жукова. Что собственно он хотел этой своей нецелесообразной
настойчивостью доказать? Ведь не будь его здесь у нас, я бы давно от этого
наступления отказался, чем сохранил бы много людей от гибели и ранений и
сэкономил бы средства для предстоящих решающих боев. Вот тут-то я еще раз
окончательно убедился в ненужности этой инстанции — представителей Ставки — в
таком виде, как они использовались. Это мнение сохранилось и сейчас, когда пишу
воспоминания.
Мое возбужденное состояние бросилось, по-видимому в глаза члену Военного совета
фронта генералу Н.А. Булганину, который поинтересовался, что такое произошло, и,
узнав о моем решении прекратить наступление, посоветовал мне доложить об этом
Верховному Главнокомандующему, что я и сделал тут же.
Сталин меня выслушал. Заметно было, что он обратил внимание на мое взволнованное
состояние и попытался [352] успокоить меня. Он попросил немного подождать, а
потом сказал, что с предложением согласен, и приказал наступление прекратить,
войскам фронта перейти к обороне и приступить к подготовке новой наступательной
операции.
Свои соображения об использовании войск фронта он предложил представить ему в
Ставку. После этого разговора словно гора свалилась с плеч. Мы все воспряли
духом и приступили к подготовке директивы войскам. [353]
Наше внимание уделялось скорейшему продвижению на запад, чтобы надежно
обеспечить от возможных ударов с севера войска 1-го Белорусского фронта,
особенно его танковые армии. О событиях на участке 3-го Белорусского фронта
официальных сообщений у нас не было, но доходили слухи, что там наступление
развивается медленно. И если проводимые Ставкой до этого крупные наступательные
операции, в которых участвовало одновременно несколько фронтов, можно было
считать образцом мастерства, то организация и руководство Восточно-Прусской
операцией вызывают много сомнений. Эти сомнения возникли, когда 2-му
Белорусскому фронту Ставкой было приказано 20 января повернуть 3-ю, 48-ю, 5-ю
гв. танковую и 2-ю Ударную армии на север и северо-восток для действий против
восточнопрусской группировки противника вместо продолжения наступления на запад.
Ведь тогда их войска уже прорвали оборону противника и подходили к Висле в
готовности форсировать ее с ходу.
Полученная директива фактически в корне меняла первоначальную задачу фронту,
поставленную Сталиным в бытность мою в Ставке. Тогда ни одним словом не
упоминалось о привлечении войск 2-го Белорусского фронта для участия совместно с
3-м Белорусским фронтом в восточнопрусской группировки войск противника. И
поскольку [370] основной задачей фронта было наступление на запад в тесном
взаимодействии с войсками 1-го Белорусского фронта, то и основная группировка
войск фронта была создана на левом крыле фронта (48-я, 2-я Ударная, 65, 70, 49-я
и 5-я гв. танковая армии). По полученной же директиве основной задачей ставилось
окружение восточнопрусской группировки противника ударом главных сил фронта на
север и северо-восток с выходом к заливу Фриш-Гаф. Вместе с тем от прежней
задачи — взаимодействия с 1-м Белорусским фронтом на фланге — мы не
освобождались и вынуждены были продолжать наступление на запад, имея на левом
крыле всего две армии. С этого момента началась растяжка фронта, так как большая
часть наших сил наступала на север и северо-восток, а меньшая на запад.
Это впоследствии привело к тому, что из-за быстрого продвижения к Одеру 1-му
Белорусскому фронту пришлось растягивать свои войска для обеспечения с севера
своего обнажавшегося фланга, поскольку левое крыло нашего фронта отставало в
продвижении на запад. А это произошло тому, что нашему фронту пришлось выполнять
в этот период две различные задачи. И прав был командующий 1-м Белорусским
фронтом Жуков, упрекая меня за отставание войск и невыполнение задачи по
обеспечению фланга его фронта.
Я уверен, что он в то время понимал необоснованность своей претензии к нам и
предъявлял ее лишь для того, чтобы подзадарить меня. Возникали такие вопросы:
почему Став-ка не использовала весьма выгодное положение войск 2-го Белорусского
фронта и не совместила удар войск 3-го Белорусского фронта с ударом нашего
фронта, нанося его примерно с ломжинского направления, с юга на север, в
направлении на залив Фриш-Гаф. В данном случае сразу же следовало бы этому
фронту включить в свой состав войска 50-й и 3-й армий с их участками.
Генеральный штаб не мог не знать о том, что наиболее сильные укрепления в
Восточной Пруссии были созданы в восточной и юго-восточной ее части. Кроме того,
сама по себе конфигурация фронта подсказывала нанесение удара именно с юга на
север, чтобы отсечь Восточную Пруссию от Германии. К тому же удар с этого
направления было легко совместить с ударом, наносимым [371] войсками нашего
фронта. Такое решение облегчило бы прорыва фронта противника в самом, начале
операции…
Непонятным для меня было и затягивание усиления 2-го Белорусского фронта
войсками из резерва Ставки за счет 3-го Белорусского фронта после того, как
решением той же Ставки четыре армии (три общевойсковые и одна танковая) были
повернуты на другое направление и втянулись в бой с восточнопрусской
группировкой.
Неужели даже в той обстановке Ставка не видела, что оставшимися силами фронт
выполнить прежнюю задачи сможет? А ведь я лично дважды беседовал по этому вопрос
по ВЧ с Антоновым. И совсем уже непонятным было решение Ставки о передаче вообще
всех четырех армий — 50, 3,48-й и 5-й гв. танковой — 3-му Белорусскому фронту в
самый решительный момент, когда войскам 2-го Белорусского фронта предстояло, не
задерживаясь, преодолеть такой сильный рубеж, каким являлась Висла в ее нижнем
течении. После того как войска нашего фронта вышли к морю у Элблонга (Эльбинга)
и к заливу Фриш-Гаф, отрезав восточнопрусскую группировку противника, отразили
все попытки этой группировки прорваться на запад, достаточно было прикрыть это
направление 50-й и 3-й армиями, передав их 3-му Белорусскому фронту, 5-ю же гв.
танковую и 48-ю армии нужно было немедленно освободить, оставив их в составе
нашего фронта для продолжения действий на западном направлении.
Такую задачу Ставка нам опять-таки поставила, а войска не возвратила, зная
заранее, что теми силами, которые остались в составе нашего фронта, эта задача
выполнена быть не может...
Двадцатого января 1945 года, когда наши
войска уже подходили к Висле и готовились форсировать ее с ходу, Ставка
приказала 3, 48, 2-ю Ударную и 5-ю гвардейскую танковую армии повернуть на север
и северо-восток для действий против вражеской восточнопрусской группировки.
Приказ этот для нас был совершенно неожиданным. Он в корне менял наши планы,
основывавшиеся на директиве Ставки от 28 ноября 1944 года. А в этой директиве
2-му Белорусскому фронту ставилась задача:
"Перейти в наступление и разгромить млавскую группировку противника, не позднее
10—11 дня наступления овладеть рубежом Мышинец, Вилленберг, Найденбург,
Дзялдово, Бежунь, Бельск, Плоцк и в дальнейшем наступать в общем направлении на
Нове-Място, Мариенбург.
Главный удар нанести с рожанского плацдарма силами четырех общевойсковых армий,
одной танковой армии, одного танкового и одного механизированного корпусов в
общем направлении на Пшасныш, Млава, Лидзбарк. Обеспечение главных сил с севера
осуществить наступлением одной общевойсковой армии на Мышинец.
Второй удар силами двух общевойсковых армий и одного танкового корпуса нанести с
сероцкого плацдарма в общем направлении на Насельск, Бельск. Для содействия
1-му Белорусскому фронту в разгроме варшавской группировки противника 2-му
Белорусскому фронту частью сил нанести удар в обход Модлина с запада".
Вся директива, как и личные указания Верховного Главнокомандующего, была
направлена на тесное взаимодействие 2-го Белорусского фронта с 1-м Белорусским.
Этот документ неопровержимо свидетельствует, что
2-му Белорусскому фронту отводилась важная роль в операции, которая вошла в
историю под названием Висло-Одерской. [302] Между тем почти во всех трудах о
Великой Отечественной войне почему-то замалчивается участие нашего фронта в
Висло-Одерской операции, дело представляется так, будто фронт с самого начала
наступления, с 14 января 1945 года, был нацелен на разгром восточно-прусской
группировки противника.
То, что 20 января наши главные силы были повернуты на север, доказывает гибкость
и оперативность руководства Ставки. Убедившись в отставании войск 3-го
Белорусского фронта, она немедленно вносит поправки в ранее принятый план.
Совершив поворот на север и северо-восток, мы довольно быстро продвигались к
морю. Чтобы задержать войска 2-го Белорусского фронта, враг стал стягивать яа
это направление силы с южного участка своей обороны, проходившей по
Августовскому каналу, оставляя там лишь слабое прикрытие. Командование 50-й
армии не заметило вовремя этого маневра и продолжало докладывать в штаб фронта,
что неприятель держится крепко. Только через два для разведка боем показала, что
перед армией— пустое место. Последние мелкие группы гитлеровцев поспешно уходили
на север. Такое упущение нельзя было простить командарму. В командование 50-й
армией вступил начальник штаба генерал Ф. П. Озеров. Упоминаю об этом моменте
потому, что в ряде трудов он описан неправильно.
Неверная информация дорого нам стоила. Мы были вынуждены раньше времени ввести в
бой 49-ю армию, которая, не случись этого, могла бы быть использована более
целесообразно.
А 50-й армии пришлось форсированными маршами догонять оторвавшегося противника.
Войска 3-й армии, преследуя неприятеля, 20 января пересекли польскую границу и
вступили на территорию Восточной Пруссии. Здесь они с боем преодолели сильно
укрепленный рубеж, построенный еще задолго до войны. Мы увидели здесь
бетонированные траншеи полного профиля, блиндажи, проволочные заграждения,
бронеколпаки, артиллерийские капониры, убежища. Но продвижение войск было столь
стремительным, что противник не успел занять по-настоящему этот рубеж, и солдаты
3-й армии [303] преодолели его почти что с ходу. Успешно наступали и части 48-й
армии, обходя те районы, где противник сумел организовать, оборону.
Наш конный корпус Н. С. Осликовского, вырвавшись вперед, влетел в Алленштайн
(Олынтын), куда только что прибыли несколько эшелонов с танками и артиллерией.
Лихой атакой (конечно, не в конном строю!), ошеломив противника огнем орудий и
пулеметов, кавалеристы захватили эшелоны. Оказывается, это перебазировались
немецкие части с востока, чтобы закрыть брешь, проделанную нашими войсками.
В районе города завязались упорные бои с подошедшими сюда с востока и
северо-востока вражескими частями. Тяжело было бы тут конникам и сопровождавшим
их танкистам, если бы не подоспели войска 48-й армии. Разгромив врага,
кавалеристы и пехотинцы захватили большие трофеи и несколько тысяч пленных. На
рубеже Алленштайна войска фронта преодолели вторую полосу укрепленного района.
Путь в глубь Восточной Пруссии был открыт.
Введенная в прорыв 5-я гвардейская танковая армия устремилась к морю, сметая на
своем пути разрозненные, захваченные врасплох неприятельские части, не давая им
возможности закрепиться. Опорные пункты с организованной обороной танкисты
обходили — их добивали двигавшиеся следом части 48-й и 2-й Ударной армий. Уже 25
января танковая армия своими передовыми частями, а 26-го — главными силами вышла
к заливу Фриш-Гаф в районе Толькемито (Толькмицко) и блокировала Эльбинг,
отрезав этим пути отхода противнику из Восточной Пруссии на запад.
2-я Ударная армия с боем преодолела сильный оборонительный рубеж на подступах к
Мариенбургу, в старину являвшемуся крепостью крестоносцев, и 25 января вышла к
рекам Висла и Ногат. Частью своих сил она в нескольких местах форсировала эти
реки и захватила небольшие плацдармы. Овладеть Эльбингом с ходу войска не
смогли. Ворвавшееся в город подразделение наших танков попало в окружение.
Выручить его не удалось. Танкисты сражались до последнего снаряда, до последнего
патрона. Все они геройски погибли.
И. И. Федюнинскому пришлось организовать штурм города по всем правилам военного
искусства. Бои длились [304] несколько дней, пока 2-я Ударная не захватила
город.
Войска 65-и, развивая успех, пресекая попытки противника закрепиться на выгодных
рубежах — берегах многочисленных рек и речушек, — достигли Вислы и приступили к
ее форсированию. На некоторых участках реки противник еще не успел организовать
оборону и прикрывался небольшими силами. Этому способствовало то обстоятельство,
что преследование гитлеровцев велось днем и ночью беспрерывно — крепко помогли
отряды, специально подготовленные для ночных действий.
Как мы и предполагали, Грауденц — крепость с постоянным гарнизоном — отразил
первые атаки частей 65-й армии. На восточном берегу Вислы противник удерживал
обширный плацдарм. Севернее города переправиться через реку не удалось.
Предстояло форсировать ее с боем.
Висла в нижнем течении достигает более четырехсот метров ширины, глубина ее не
менее шести метров. Началась оттепель, лед ослабел. Пехота еще могла пройти, а
для артиллерии и другой техники нужно было наводить специальные переправы. Но их
не навести, пока на западном берегу нет плацдармов. К борьбе за плацдармы и
приступили войска Батова.
Продвигавшаяся слева параллельно им 70-я армия, опрокидывая вражеские части,
обошла крупный опорный пункт — город Торн на северном берегу Вислы и тоже
приступила к форсированию реки.
Заметно было, что противник стремится во что бы то ни стало задержать нас на
рубеже Вислы. Наша воздушная разведка отмечала движение сюда его войск с запада
и северо-запада. Подтверждалось это и все усиливавшимся сопротивлением
гитлеровцев.
В сложившейся обстановке некоторое беспокойство вызывал у меня блокированный в
Торне противник. По докладу командарма 70 В. С. Попова, там должно было
находиться около 5 тысяч солдат. Сдаваться гарнизон отказался. Узнав о том, что
город блокирован дивизией, а дивизии наши к тому времени стали малочисленными, я
порекомендовал командарму поосторожнее относиться к противнику: Торн находился
уже в тылу наших войск, Надо было покончить с этим осиным гнездом. И я приказал
[305] Попову, если фашистский гарнизон не сдастся, побыстрее ликвидировать его.
После ужина мы собрались у себя в штаб-квартире. Были здесь Н. Е. Субботин, А.
Г. Русских, А. К. Сокольский, П. И. Котов-Легоньков, Н. А. Борзов. Подошел сюда
и наш начальник тыла И. М. Лагунов. Он тоже заговорил о Торне — соседство с ним
нашим тыловикам было особенно неприятно.
— Вы знаете, несколько жителей пришли оттуда. Говорят, в городе тысячи солдат,
танки, бронемашины, артиллерия.
— Где же задержали этих жителей?
— Да их никто не задерживал. Сами пришли в деревню, где расположен наш
госпиталь. Сказали, что по пути никаких наших войск не встретили. Мне позвонил
начальник госпиталя. Он очень встревожен.
Известие обескуражило нас всех. Тут же мы стали обдумывать, как ликвидировать
этот злополучный гарнизон, но возможности не прибегая к разрушению города.
В это время меня срочно вызвал к телефону командарм Попов и сообщил, что
противник прорвал кольцо и движется в сторону Грауденца, к переправам, которые
там удерживаются гитлеровцами. Войск у немцев очень много. А у Попова под рукой
ничего нет, и он просит разрешения перенести свой КП, к которому уже подходит
противник. Разрешаю ему переехать в ближайшую дивизию и приказываю принять все
меры для ликвидации противника.
— А я сейчас попрошу Батова переправить на восточный берег Вислы две дивизии.
Начальник инженерных войск фронта Благославов тоже поднимет свои саперные и
понтонные соединения и части, — сообщил я Попову.
Пока велся этот разговор, к ВЧ был вызван Батов. Получив распоряжение, он тут же
ответил, что к двум дивизиям добавит еще полк с восточного берега реки и два
дивизиона "катюш".
Лагунов уже отдал приказ своим тылам: быть в боевой готовности и вести разведку
в сторону прорвавшегося противника.
Оставалось только проследить за выполнением распоряжений. Этим занялся уже наш
штаб. По-видимому, вышедшая из Торна вражеская группировка поддерживала связь с
немецко-фашистским командованием, так как [306] одновременно с ней пришли в
движение и войска в районе Грауденца. Они атаковали наши части на берегу Вислы.
Врага мы остановили в 10 километрах от реки. Бои длились несколько дней. В
прорвавшейся группировке оказалось свыше 30 тысяч солдат и офицеров, хорошо
вооруженных, с бронемашинами, транспортерами, несколькими танками и артиллерией.
Этот случай послужил для нас всех хорошим уроком на будущее. А Василий
Степанович Попов еще долго не мог простить себе недооценки сил противника.
Провалились вражеские попытки сбросить в Вислу паши части с западного берега.
Плацдармы удерживались прочно и по мере переправы войск расширялись и
углублялись.
В отражении гитлеровцев, атаковавших части 65-й армии на западном берегу Вислы,
принял участие корпус 49-й армии. Он оказал большую помощь войскам Батова.
С выходом войск правого крыла 2-го Белорусского фронта к Эльбингу (2-я Ударная
армия), к заливу Фриш-Гаф и Толькемито (5-я гвардейская танковая армия) вся
восточнопрусская вражеская группировка была полностью отрезана от остальной
Германии. В конце января она сделала попытку обеспечить себе сухопутную связь с
центральными районами Германии. В ночь на 27 января, собрав не менее семи
пехотных и одной танковой дивизий, противник нанес удар из района Хайльсберга в
направлении Эльбинга, где в это время еще шли бои. Противнику целой больших
потерь удалось потеснить части 48 и армии километров на двадцать к западу.
Эта ночь мне запомнилась. С вечера поднялась сильнейшая метель. Порывистый ветер
временами переходил в ураган. Все мы находились в штаб-квартире, когда вбежавший
связист вручил мне тревожную телеграмму командарма 48 Н. И. Гусева: противник
наступает большими силами. Командарм опасался, сможет ли его армия удержать эти
рвущиеся на запад полчища. Хорошо зная Гусева, вдумчивого и опытного генерала,
мы поняли, что раз уже он поднимает тревогу, значит, опасность действительно
велика. Действовать начинаем немедленно. Срочно перебрасываем на помощь Гусеву
большую часть сил 5-й гвардейской танковой армии, 8-й танковый и 3-й гвардейский
кавалерийский корпуса. Кроме того, были даны [307] указания командующему 2-й
Ударной армией повернуть на восток часть своих сил, находившихся у Эльбинга и
южнее, с задачей не допустить противника к Висле, если ему кое-где удастся
прорваться через боевые порядки наших войск.
Позвонил командующий 5-й танковой армией Вольский, Он доложил, что неприятель
приближается к его командному пункту, и попросил разрешения перейти со штабом в
расположение войск 2-й Ударной армии. Я посоветовал ему не отрываться от своих
частей, а подготовить их к удару по противнику, поддерживая постоянную связь с
Федюнинским. Распоряжение Вольский понял и приступил к исполнению. Через
некоторое время мимо нашего командного пункта на галопе стали проходить части
кавалерийского корпуса, спеша к месту прорыва. Конники-гвардейцы, находившиеся
севернее Алленштайна, были подняты по тревоге и вот уже успели продвинуться к
нам. На КП заскочил Осликовский и доложил, что корпус полностью готов к бою и
весь личный состав горит желанием сразиться с врагом, головной полк находился
уже в районе действий и установил связь с --48-й армией. Желаем Осликовскому
удачи, и он спешит к своим войскам.
Поступило сообщение и о выдвижении 8-го танкового корпуса.
На всякий случай приводим в боевую готовность наш командный пункт. Бойцы и
командиры обслуживающих подразделений занимают круговую оборону. Нас окружали
прочные каменные постройки, за их стенами можно повоевать...
А погода не улучшалась, снегопад усилился, ветер памел высокие сугробы. В такое
бездорожье кавалеристы имели огромное преимущество перед пехотой и далеко
опередили ее.
Но метель мешала не только нам. Снежные заноем сковывали и действия противника.
Через населенные пункты он пробиться не мог — их прочно удерживали части 48-й
армии. А когда враг пытался обойти их, вся его техника застревала в снегу.
Ценную инициативу проявил командир одной из дивизий 48-й армии. Соединение,
находясь во втором эшелоне, располагалось в крупном населенном пункте, где
пересекалось несколько дорог. Получив донесение о приближении противника,
командир [308] дивизии немедленно организовал круговую оборону и перехватил все
дороги. Враг отчаянно штурмовал поселок, но пробить себе путь не смог. На
рассвете гитлеровцы направились в обход, бросая застрявшую в сугробах технику.
Но к этому времени подоспели наши войска. Атакованный с трех сторон, враг был
разбит и откатился назад. Наши войска захватили огромное количество техники и
свыше 20 тысяч пленных. В этом бою отличились все рода войск. Но особенно
вовремя подоспели на выручку попавшим в беду частям 48-й армии кавалеристы 3-го
гвардейского кавалерийского корпуса Н. С. Осликовского.
Еще задолго до вступления на территорию фашистской Германии мы на Военном совете
обсудили вопрос о поведении наших людей на немецкой земле. Столько горя принесли
гитлеровские оккупанты советскому народу, столько страшных преступлений
совершили они, что сердца наших солдат законно пылали лютой ненавистью к этим
извергам. Но нельзя было допустить, чтобы священная ненависть к врагу вылилась в
слепую месть по отношению ко всему немецкому народу. Мы воевали с гитлеровской
армией, но не с мирным населением Германии. И когда наши войска пересекли
границу Германии, Военный совет фронта издал приказ, в котором поздравлял солдат
и офицеров со знаменательным событием и напоминал, что мы и в Германию вступаем
как воины-освободители. Красная Армия пришла сюда, чтобы помочь немецкому народу
избавиться от фашистской клики и того дурмана, которым она отравляла людей.
Военный совет призывал бойцов и командиров соблюдать образцовый порядок, высоко
нести честь советского солдата.
Командиры и политработники, весь партийный и комсомольский актив неутомимо
разъясняли солдатам существо освободительной миссии армии Советского
государства, ее ответственность за судьбу Германии, как и за судьбы всех других
стран, которые мы избавим от ига фашизма.
Нужно сказать, что наши люди на германской земле проявили подливную гуманность и
благородство.
Начавшееся в январе 1945 года наступление советских войск развивалось успешно и
стремительно. Затухая [309] временно на одном участке, оно вспыхивало на другом.
В движение пришел весь громадный фронт — от Балтийского моря до Карпат.
Красная Армия обрушила на врага удар огромной силы, взломав на протяжении 1200
километров мощные рубежи, которые он создавал в течение нескольких лет.
Только слепой мог не видеть, что война фашистской Германией проиграна. Конечно,
понимали это и гитлеровские главари, но они питали еще надежду путем каких-то
комбинаций политического характера смягчить свою участь и поэтому старались во
что бы то ни стало отдалить развязку. И если, начиная войну, фашистское
командование боялось, как бы она не приняла затяжной характер, то теперь это
стало его главной целью. Гитлер особой директивой обязывал войска держать каждый
рубеж, каждый город до последнего патрона, оставаться в окружении, но не
отходить, сковывая как можно больше советских войск. Нарушившим эту директиву
грозила смертная казнь. Мы имели возможность не раз убедиться, что гитлеровские
фанатики следовали этой директиве до конца, хотя ничто уже не могло спасти их от
надвигавшейся катастрофы.
В Восточной Померании, куда вступили наши войска, мы наткнулись на отчаянное
сопротивление. Противник сосредоточил здесь, крупные силы.
По данным разведывательного управления фронта, возглавляемого мастером своего
дела генералом И. В. Виноградовым, действовавшие на территории Восточной
Померании немецкие войска объединились в группу армий
"Висла", которой
командовал Гиммлер. Она насчитывала в общей сложности свыше тридцати дивизий, в
том числе восемь танковых и моторизованных.
Для поддержки своих наземных войск противник широко использовал на приморском
фланге береговую и корабельную артиллерию. У нас имелись сведения, что
немецко-фашистское командование принимает меры для переброски в Восточную
Померанию войск морем из Курляндской и восточнопрусской группировок.
Противник использовал благоприятные для организации обороны условия местности,
изобилующей лесами и болотами, большими и малыми озерами и реками, большинство
которых были соединены каналами.
С огромным трудом наши войска преодолевали рубеж [310] за рубежом. Оттепель
делала наступление еще более тяжелым. Но главной причиной была малочисленность
наших войск.
Силы противника превосходили наши, и если нам в таких обстоятельствах еще
удавалось теснить его, то это было доказательством высокого искусства командиров
и массового героизма солдат. Наши части уже месяц вели непрерывные
наступательные бои. И раньше был некомплект в личном составе, теперь же людей и
вовсе убавилось. Как мы ни мудрили, нам не удавалось создать хоть на короткое
время на отдельных участках перевес в силах и средствах, без которого нельзя
было прорвать оборону противника. Бои были упорными, но мы только теснили
вражеские войска. А по мере этого ширина фронта растягивалась. Наши войска
вытянулись в ниточку, и все равно заполнить образовавшийся разрыв между нашим
левым крылом и правым крылом 1-го Белорусского фронта мы не могли.
В результате тяжелых боев части левого фланга фронта продвинулись еще на 60
километров. Здесь они были остановлены. Противник все чаще переходил в
контратаки. Наши части с трудом отбивали их.
По-прежнему положение оставалось очень сложным: половина войск фронта была
повернута на восток — против восточнопрусской группировки, вторая половина
наступала на запад. Изо всех сил мы старались не отстать от своего левого
соседа. Но он уже подходил к реке Одер на кюстринском направлении. Нам было
никак не поспеть за ним. Перегруппировав в процессе боев часть сил с правого
крыла на левое, удалось еще немного продвинуться на запад, и здесь мы выдохлись
окончательно.
К 10 февраля положение войск фронта было следующим. 2-я Ударная армия, удерживая
приданными ей тремя укрепленными районами рубеж по рекам Ногат и Висла,
наступала на север, сбивая с висленского рубежа оборонявшего его противника, и
штурмовала крепость Грауденц с ее многочисленным гарнизоном. Левее фронтом на
север наступала 65-я армия, еще левее — 49-я и, наконец, на широком участке
фронта на северо-запад продвигалась 70-я армия, усиленная танковым и
механизированным корпусами. По нашей настоятельной просьбе Ставка решила
пополнить фронт: мы должны были получить еще одну армию и танковый корпус.
Конечно, это [311] очень мало, по мы с нетерпением ждали эти войска, намереваясь
с их помощью нанести удар на своем левом фланге. Но они где-то задерживались.
Тем временем основная группировка 1-го Белорусского фронта, уже ввязавшаяся в
бои за плацдармы на Одере, оставалась слабо прикрытой с севера, со стороны
Восточной Померании.
Немецкие офицеры, взятые в плен в районе Хойнице, показали, что фашистское
командование готовит удар крупными силами во фланг советским войскам,
выдвинувшимся к Одеру. Учитывая эту угрозу, мы в первых числах февраля произвели
значительное усиление своего левого фланга, с тем чтобы можно было своевременно
оказать помощь 1-му Белорусскому фронту. Сюда была переброшена 49-я армия,
выведенная из боя на правом крыле. Сюда же подтянули 330-ю и 369-ю стрелковые
дивизии, ранее находившиеся во фронтовом резерве. 3-й гвардейский кавалерийский
корпус с правого крыла был переброшен на левый фланг, оставаясь в резерве
фронта. Произведена была и перегруппировка артиллерии: на левое крыло мы
перевели две артиллерийские дивизии прорыва, одну дивизию и три отдельные
бригады тяжелой реактивной артиллерии, две истребительно-противотанковые
бригады, две корпусные артиллерийские бригады, две зенитные артиллерийские
дивизии и другие части. Генерал Сокольский и его помощники сделали все
необходимое, чтобы эта артиллерия находилась в полной боевой готовности.
Хуже было с танковыми соединениями. В длительных боях, действуя в трудных
условиях, танкисты потеряли много машин, а остальные нуждались в ремонте.
Командующий бронетанковыми войсками фронта генерал Чернявский и его аппарат
организовали работы по восстановлению выбывших из строя машин. Танкисты и
ремонтники под огнем вывозили с поля боя подбитые танки, восстанавливали их.
Самоотверженный труд этих людей вернул в строй десятки и сотни боевых машин. Ими
мы пополнили танковый и механизированный корпуса, которые усилили наше левое
крыло.
10 февраля, когда мы еще не завершили перегруппировку войск, прибыла директива
Ставки о передаче 3-му Белорусскому фронту четырех армий: 50, 3, 48 и 5-й
гвардейской танковой. 2-й Белорусский фронт от участия [312] в операции против
восточнопрусской группировки противника освобождался, и ему предстояло
продолжать выполнение первоначальной задачи — наступать в общем направлении на
Бублиц (Боболице), взаимодействуя с 1-м Белорусским фронтом.
Решение, безусловно, правильное. Теперь, когда Восточная Пруссия была отсечена
от Германии, незачем было отвлекать на ликвидацию восточнопрусской группировки
войска двух фронтов. С этой задачей вполне мог справиться один фронт — 3-й
Белорусский. И правильно, что ему были переданы все силы, задействованные в
Восточной Пруссии.
Но в каком положении оказались мы? И без того нам было трудно, а теперь у нас
еще забрали сразу половину войск, в том числе такую ударную силу, как 5-я
танковая армия! [313]
Восстановленная
часть главы
... По ходу событий на фронте, ввиду отставания 3-го Белорусского фронта, Ставке
пришлось внести коренные поправки в использование войск 2-го Белорусского
фронта, направив его главные силы (поворотом па север и северо-восток) против
восточнопрусской группировки, когда оборона противника на наревском рубеже была
прорвана. В [384] этом мероприятии Ставки можно усматривать только гибкость ее
реагирования на обстановку в ходе операции.
Все равно фронту, еще до получения директивы Ставки, пришлось задействовать для
обеспечения с севера не одну, как предусматривалось директивой, а три армии (50,
49 и 3-ю) которые предполагалось нами переводить на главное — западное
направление последовательно, по мере продвижения войск 3-го Белорусского фронта.
К Ставке я имею право предъявить законную претензию в том, что, ослабляя фронт
перенацеливанием главных сил на другое направление, она не сочла своим долгом
тут же усилить 2-й Белорусский фронт не менее чем двумя армиями и несколькими
танковыми или мехкорпусами для продолжения операции на западном направлении.
Тогда не случилось бы того, что произошло на участке 1-го Белорусского фронта,
когда его правый фланг повис в воздухе из-за невозможности 2-му Белорусскому
фронту его обеспечить. Пожалуй, и падение Берлина произошло бы значительно
раньше...
Бои становились все тяжелее. К 19 февраля
65, 49 и 70-я армии смогли оттеснить противника на север и северо-запад всего от
15 до 40 километров, достигнув рубежа Мене, Черек, Хойнице. Здесь наши войска
вынуждены были остановиться. 1-й Белорусский фронт тоже не смог продвинуться
дальше. Его соседний с нами 2-й гвардейский кавалерийский корпус был остановлен
на рубеже Ландск, Редериц. 1-я армия Войска Польского сражалась на рубеже Дойч,
Фульбек, Каллке. В тылу этих войск шла борьба с вражескими частями, окруженными
в Шнайдемюлле, Дойч-Кроне и Арнсвальде. Положение на севере оставалось прежним:
противник прочно удерживал Померанию.
Меня вызвал к ВЧ начальник Генерального штаба А. М. Василевский, проинформировал
о намерении командующего 1-м Белорусским фронтом Г. К. Жукова перейти в
наступление против восточнопомеранской неприятельской группировки, с тем чтобы
ликвидировать нависшую над его флангом угрозу, и спросил меня, как намерен
действовать 2-й Белорусский в данном случае. Я высказал соображение, что нам
было бы весьма желательно наносить главный удар на нашем левом фланге, совместив
его с главным ударом войск соседа. Таким образом, с выходом к морю можно было
рассечь вражескую группировку на две части. После этого наш фронт уничтожит ее
восточную часть, а сосед западную.
Александр Михайлович сказал, что именно так и он представляет себе ход будущей
операции и решил позвонить мне, чтобы узнать мое мнение. Со своей стороны я
высказал пожелание, чтобы удар наносился войсками обоих фронтов одновременно.
Василевский обещал это предусмотреть. [314]
Вариант совместного удара войск двух фронтов по центру восточнопомеранской
группировки был кардинальным решением задачи ликвидации нависшей на севере
угрозы и ускорял начало Берлинской операции.
Группировка сил нашего фронта не требовала никаких дополнительных перебросок
войск, нужно было только подтянуть к левому флангу прибывающую из резерва Ставки
19-ю армию и танковый корпус. Этим и занялся наш штаб.
Описывая события войны, мы подчас забываем ту огромную роль, которую играли
работники фронтового и армейских тылов. На примере этой сложной операции я
попытаюсь хоть немного рассказать об этих неутомимых тружениках.
Приходилось только восхищаться энергией генерал-лейтенанта И. М. Лагунова и всех
офицеров возглавляемого им управления тыла фронта. К тому времени наши
коммуникации сильно растянулись. Глубина тылового района фронта достигала 300
километров. Большинство фронтовых складов было за пределами этого района.
Сообщение с ними затруднялось тем, что нам приходилось пользоваться
перевалочными пунктами на стыке железной дороги нашей колеи с
западноевропейской. А далее — Висла и десятки других рек поменьше. Мосты
гитлеровцы взорвали, грузы надо было перебрасывать по временным переправам.
Начавшиеся ледоход и паводок затрудняли восстановление и постройку мостов.
Весенняя распутица делала непроезжими дороги, сплошь перепаханные снарядами и
бомбами.
А наступление развивалось непрерывно. Необходимые запасы нужно было пополнять на
ходу. И, несмотря на эти огромные трудности, работники тыла обеспечивали войска
всем необходимым. Они были неистощимо изобретательны. Чтобы ускорить подачу
горючего через Вислу, они протянули трубопроводы. Работники тыла добились
величайшей согласованности в действиях железнодорожного и автомобильного
транспорта, оперативного маневрирования фронтовыми и армейскими складами,
госпитальными базами, своевременно перестраивали всю организацию тыла в
зависимости от изменения обстановки на фронте. В результате на протяжении всей
операции войска фронта не ощущали перебоев в снабжении. [315]
Приостановив временно наступление на главном направлении, мы поджидали подхода
19-й армии и 3-го гвардейского танкового корпуса, подвозили боеприпасы и
горючее.
Выяснился состав вражеской группировки, противостоящей нашему фронту. Здесь были
соединения 2-й немецкой полевой армии — две танковые, четырнадцать пехотных
дивизий, четыре пехотные бригады, две боевые группы, четыре отдельных полка
пехоты, пятнадцать отдельных пехотных батальонов. В общей сложности они
насчитывали около 230 тысяч солдат и офицеров, 700 танков и самоходных орудий,
300 бронетранспортеров, 20 бронепоездов, 3360 орудий и минометов (без орудий
береговой обороны и фортов) и более 300 боевых самолетов различного назначения.
К тому же можно было ожидать, что гитлеровцы смогут перебросить сюда еще до пяти
пехотных дивизий из Курляндии. По имевшимся у нас разведывательным данным, части
126, 290, 225 и 93-й пехотных дивизий из группы армий
"Курляндия" уже были в
пути.
Штаб 1-го Белорусского фронта сообщил нам, что перед его правым крылом,
обращенным на север, действуют войска 11-й армии противника в составе восьми
пехотных, трех моторизованных, четырех танковых и одной авиаполевой дивизий,
двух танковых бригад и четырех отдельных танковых батальонов со средствами
усиления — около 200 тысяч солдат и офицеров, 700 танков и самоходных орудий,
2500 орудий и минометов и до 300 самолетов.
Эти сведения о противнике, подтверждавшиеся различными видами разведки и
показаниями многочисленных пленных, позволяли сделать вывод, что у врага в
Восточной Померании значительные силы, которые с каждым днем могут
увеличиваться.
К тому времени основные рубежи померанских укреплений, заблаговременно созданные
неприятелем, были уже преодолены нашими войсками, но условия местности помогали
гитлеровцам в короткие сроки заново создавать прочную оборону. Противник
прибегал к системе опорных пунктов и узлов сопротивления, приспосабливая для
этого населенные пункты, изобилующие каменными постройками.
Так как условия местности и весенняя распутица стесняли маневр наступающих
войск, привязывая их к [316] шоссейным дорогам, противник уделял особое внимание
этим коммуникациям. Все важнейшие дорожные сооружения минировались, дороги
перегораживались завалами, баррикадами и другими препятствиями.
Было ясно, что немецко-фашистское командование постарается использовать свою
восточнопомеранскую группировку, чтобы дать решительный бой советским войскам и
этим задержать их продвижение к Берлину. Нам уже было известно, что фашистское
руководство, сосредоточивая усилия своих войск против Красной Армии,
преднамеренно ослабляет свой западный фронт и уже ищет пути для сговора с
правительствами США и Англии о заключении сепаратного мира.
Обстановка настоятельно требовала от нас ускорить разгром гитлеровцев в
Восточной Померании, чтобы освободить как можно больше сил для решающего удара
на берлинском направлении. Вот почему Ставка нацеливала против
восточнопомеранской вражеской группировки усилия сразу двух фронтов. По ее
указанию 2-й и 1-й Белорусские фронты должны были наступать смежными флангами на
север, нанося удар в общем направлении на Кольберг (Колобжег). Разграничительная
линия между фронтами — Линде, Ной-Штеттин, Кольберг. После рассечения вражеской
группировки войска 2-го Белорусского фронта ликвидируют восточную ее часть,
овладевают городами Данциг (Гданьск) и Гдыней с выходом к Данцигской бухте, а
войска 1-го Белорусского фронта уничтожают врага в западной части Померании,
продвигаясь к реке Одер. Таким образом, после выхода на побережье Балтийского
моря войскам одного фронта предстояло действовать в восточном направлении, а
другого — в западном.
По директиве Ставки наш фронт должен был начать наступление на своем левом
фланге 24 февраля. Это создавало дополнительные трудности. Передавая нам из
своего резерва 19-ю армию и 3-й гвардейский танковый корпус, Ставка знала, что
они еле-еле успеют подойти к назначенному сроку. На подготовку их к операции
времени не оставалось.
Прилагаем, однако, все силы, чтобы начать операцию в срок. Пока войска 19-й
армии совершали переходы, весь ее руководящий состав прибыл на участок, с
которого армия должна была действовать. (Этот участок пока был [317] занят
войсками 1-го Белорусского фронта.) Здесь на местности шла отработка задачи,
согласовывалось взаимодействие пехоты с танковым корпусом и с частями усиления.
В этой работе принимали участие и командующие родами войск фронта — Сокольский,
Чернявский, Борзов и командующий 4-й воздушной армией Вершинин.
В ночь на 22 февраля 19-я армия, сменив правофланговые части 1-го Белорусского
фронта, вышла на отведенный ей для наступления рубеж и приступила к подготовке
наступления. Армия должна была наносить главный удар в направлении Бишофсвальде,
Штегере, Бальденберг. Для прорыва неприятельской обороны создавалась плотность
артиллерии не менее 150 стволов на километр фронта, не считая реактивных
установок. Для этого были все возможности, учитывая средства усиления, приданные
армии фронтом. Наступление поддерживалось основными силами авиации 4-й воздушной
армии, представители которой находились у командарма 19 и в тех соединениях, с
которыми взаимодействовала авиация.
Войска фронта должны были перейти в наступление 24 февраля. Но фактически бои
начались уже с 22 февраля — противник опередил нас и повсеместно начал активные
действия, пытаясь отбросить наши части. На всем фронте завязались упорные бои. К
нашему счастью, исключение составлял участок, где происходила смена войск 1-го
Белорусского фронта частями 19-й армии.
Враг напирал. Однако на нашем правом крыле 2-я Ударная армия стойко удерживала
занятый рубеж. Одновременно частью сил И. И. Федюнинский продолжал бои против
блокированной в городе-крепости Грауденц вражеской группировки, насчитывавшей,
по показаниям пленных, до 15 тысяч солдат и офицеров. Успешно отражала атаки и
65-я армия П. И. Батова. А 49-ю армию противник несколько потеснил и занял
Оссово. Упрекать командарма мы не могли. Войска его были ослаблены: мы взяли
отсюда один стрелковый корпус для усиления нашего левого фланга. Сейчас этот
корпус в составе 70-й армии отражал натиск гитлеровцев в районе Хойнице и
готовился к наступлению.
Откровенно говоря, активность противника нас даже радовала. Он атаковал в
стороне от того участка, где мы готовили удар, следовательно, оттягивал оттуда
часть войск. Это облегчало нашу основную задачу — опрокинуть [318] врага на
главном направлении, Поэтому всем армиям было приказано усилить нажим на
противника.
Так как не прекращавшееся, хоть и медленное, продвижение наших войск помешало
врагу создать прочные в инженерном отношении укрепления, мы рассчитывали
прорвать его оборону одними стрелковыми дивизиями, поддержанными мощной
артиллерией. Танков у нас было мало. Единственный по-настоящему укомплектованный
3-й гвардейский танковый корпус мы решили ввести в бой на главном направлении на
второй день операции.
Утром 24 февраля после сорокаминутной артиллерийской подготовки войска 19-й
армии атаковали врага. Они быстро овладели его первой позицией. Преодолевая
сопротивление противника, наша пехота продвигалась вперед, расширяя прорыв в
глубину и в сторону флангов.
Гитлеровцы дрались за каждый опорный пункт, бросались в контратаки. Но побеждали
отвага и мастерство наших солдат, искусство командиров.
По мере продвижения 19-й армии обнажался ее левый фланг, и этим попытался
воспользоваться противник. Пришлось ввести в бой 3-й гвардейский кавалерийский
корпус. Зайдя левее наступающих войск, он прикрыл их фланг.
Борьба в глубине вражеской обороны всегда требует упорства и самоотверженности.
Наши бойцы и командиры в этот день совершили тысячи подвигов. Героизм,
инициатива, взаимная выручка помогали им взламывать вражеские укрепления и
опорные пункты, уничтожать контратакующие танки и пехоту. К исходу дня 19-я
армия продвинулась на 10—12 километров. Ширина прорыва достигла 20 километров.
Успех значительный. Но он был бы еще больше, если бы с пехотой шли танки. Бои
показали, что стрелковые части без танков непосредственной поддержки
продвигаются недостаточно быстро. Принимаю решение ввести в дело танковый
корпус, не ожидая выхода войск на условленный рубеж.
В одиннадцать часов утра 25 февраля генерал А. П. Панфилов повел свои танки в
полосу наступления 19-й армии, чтобы ударом в северном направлении на
Гегленфельд, Фернхайде совместно с пехотой завершить прорыв обороны противника и
к исходу дня достигнуть рубежа Айквир, Шенау. Корпусу была придана 313-я [319]
стрелковая дивизия. С каждой танковой бригадой первого эшелона шел стрелковый
полк.
Передовые отряды 3-й и 18-й гвардейских танковых бригад с десантами автоматчиков
на броне, обогнав пехоту, устремились вперед. К четырнадцати часам они вышли на
рубеж Эльзенау, Беренхютте, завершив прорыв тактической зоны обороны противника.
Быстрому продвижению танков способствовали отвага и находчивость разведчиков
старшего лейтенанта Несена. Лихим, стремительным налетом танкисты-разведчики
захватили мост через заболоченную реку и этим обеспечили успех всей бригаде. Это
только один из множества примеров смелой инициативы подчиненных Несена.
Выйдя на оперативный простор, гвардейцы-танкисты прибавили темп наступления.
Сбивая вражеские части прикрытия и обходя опорные пункты, ликвидация которых
поручалась приданной пехоте, они за день продвинулись на 40 километров. Утром 26
февраля передовые отряды корпуса овладели Бальденбергом, городом и станцией
Шенау, где разгромили крупную вражескую группировку, захватили трофеи и много
пленных.
Решительные и стремительные действия гвардейцев-танкистов, которых вел в бой
отличный командир генерал А. П. Панфилов, создали условия для быстрого
продвижения войск 19-й армии. Но этого, к сожалению, не произошло. За два дня
пехота прошла всего 25 километров. Много сил отнимали бои с вражескими опорными
пунктами, которые обходил танковый корпус. Гитлеровцев приходилось выбивать из
них с большим трудом, что безусловно снижало темп наступления. Но причина была
не только в этом. Сказывалось плохое руководство войсками. Командарм то и дело
терял связь с соединениями, опаздывал с принятием решений. Эти два дня боев
показали, что ему не справиться с таким крупным объединением, как армия, да еще
с приданными ей средствами усиления. В сложной, непрерывно меняющейся обстановке
наступления он проявлял растерянность, неспособность влиять на развитие событий.
Это обстоятельство заставило Военный совет фронта с санкции Верховного
Главнокомандующего сменить командарма. Армию возглавил В. 3. Романовский,
старый, опытный, всесторонне подготовленный генерал.
В первый день наступления из-за плохой погоды, [320] нелетной, как говорят
летчики, мы не могли использовать нашу могучую силу — авиацию. Но 25 февраля
генерал Вершинин поднял самолеты в воздух. Штурмовики и бомбардировщики оказали
большую помощь войскам, особенно танковому корпусу. За день только в полосе
действий 19-й армии и гвардейского танкового корпуса они совершили 960 боевых
самолето-вылетов.
Бои шли по всему фронту. 70-я армия — сосед 19-й справа, отразив сильные атаки
противника, сама перешла в наступление и к вечеру 25 февраля продвинулась на
своем левом фланге до 6 километров. 49-я армия все еще отбивалась от наседавшего
врага и дальше Оссово его не пропустила. 65-я сражалась на прежних рубежах,
отражая атаки противника. Не изменилось положение и на участке 2-й Ударной
армии, противник отражал все ее атаки, удерживая прежние позиция. Не удалось
армии овладеть и блокированным ее войсками Грауденцем.
Не стихающие на всем фронте бои подтверждали стремление противника во что бы то
ни стало удержать Восточную Померанию. По данным, поступавшим в штаб фронта,
можно было сделать вывод, что ни на одном из участков силы неприятеля не
ослабевали. Наоборот, И. И. Федюнинский и И. Т. Гришин докладывали, что против
их армий появились новые вражеские части. Это нас не огорчало. Получалось, что
противник еще не почувствовал всей угрозы, нависшей над ним в связи с
наступлением нашей ударной группировки. Этому можно было только радоваться. И мы
принимаем самые решительные меры, чтобы ускорить продвижение войск нашего левого
фланга к морю. К сожалению, усилить это важное направление ничем больше не
смогли: все силы были введены в бой. Впервые за время войны я, командующий
фронтом, остался без резервов и, откровенно говоря, чувствовал себя неважно.
А положение у нас на левом крыле создавалось тревожное. По мере продвижения
войск к северу все больше оголялся наш левый фланг: ведь наш сосед — 1-й
Белорусский фронт оставался на месте. Противник стал все чаще наносить удары во
фланги и тылы нашим наступающим частям. С опаской мы поглядывали на Ной-Штеттин.
Этот город, остававшийся западнее разграничительной линии нашего фронта, был
полон гитлеровскими [321] войсками, которые в любой момент могли ринуться на наш
открытый фланг. Я сообщил об этом в Ставку. Вскоре меня вызвал к ВЧ Верховный
Главнокомандующий. Я доложил ему обстановку на нашем фронте и положение,
складывающееся на левом крыле. Сталин спросил:
— Что, Жуков хитрит?
— Не думаю, — ответил я, — чтобы он хитрил, но что его войска не наступают и
этим создается угроза на обнаженном нашем фланге, я могу подтвердить. Для
обеспечения фланга у нас сейчас сил нет, резерв весь исчерпан. Поэтому прошу
усилить фронт войсками или обязать 1-й Белорусский быстрее перейти в
наступление.
Рассказал я и о положении в районе Ной-Штеттина.
— А войска вашего фронта не смогут занять Ной-Штеттин? Если вы это сделаете, в
вашу честь будет дан салют.
Я ответил, что попытаемся взять этот город, но в дальнейшем это не изменит
положения. Сталин обещал поторопить 1-й Белорусский с началом наступления. На
этом наш разговор закончился. По всему чувствовалось, что Верховный
Главнокомандующий доволен ходом событий.
Сразу же связываюсь с командиром конников генералом Осликовским и ставлю перед
ним задачу захватить Ной-Штеттин, продолжая обеспечивать левый фланг и тыл
ударной группировки фронта.
Новый командующий 19-й армией решительно и умело внес перемены в управление
войсками: наладил связь со всеми соединениями, произвел необходимую перестановку
сил. Большую помощь при этом ему оказали офицеры Н. И. Труженников, М. И.
Повалий и другие работники штаба фронта во главе с моим заместителем генералом
К. П. Трубниковым. Наступление пошло успешнее, хотя противник продолжал упорно
сопротивляться, цепляясь за каждый населенный пункт. В. 3. Романовский показал
себя мастером маневра. Там, где атакой с ходу было не взять, он применял обход,
удары с флангов или с тыла, широко используя артиллерию, которая следовала в
боевых порядках пехоты. Артиллеристы и пехотинцы сроднились в боях. С помощью
пушкарей стрелковые подразделения прокладывали себе дорогу, штурмовали узлы
сопротивления, отражали танковые атаки врага. Там, где [322] орудия не могли
пройти на мехтяге, стрелки катили их вручную. Особенно полюбились солдатам
самоходные артиллерийские установки СУ-76. Эти легкие, подвижные машины
поспевали всюду, чтобы своим огнем и гусеницами поддержать, выручить пехоту, а
пехотинцы в свою очередь готовы были защитить их от огня вражеских бронебойщиков
и фаустников.
Добрые вести поступали от Осликовского. 3-й гвардейский кавалерийский корпус
оправдал надежды. Организовав взаимодействие с приданной артиллерией и с
поддерживающей конников авиацией, Осликовский обошел Ной-Штеттин с флангов и с
тыла. В жарком бою гитлеровцы были разгромлены. Герои-конники захватили город.
Оставив там одну дивизию для обеспечения фланга, Осликовский свои основные силы
повел на север, действуя на левом фланге 19-й армии. Обрадовало нас и донесение
Осликовского о том, что его разведка встретила западнее Ной-Штеттина разведотряд
2-го гвардейского кавалерийского корпуса 1-го Белорусского фронта. Оказывается,
это соединение 26 февраля получило приказ комфронта наступать в северном
направлении, чтобы обеспечить наш фланг. По-видимому, мой разговор с Верховным
Главнокомандующим возымел некоторое действие. Правда, этот корпус находился
далеко от нашего флата уступом назад, но в какой-то степени в критическую минуту
он мог нам оказать помощь. А пока же нам приходилось самим изворачиваться,
подчас даже временно замедляя продвижение танкового корпуса, когда он
подвергался риску быть отрезанным от своих войск. А эта угроза оставалась:
западнее нас в полной готовности находились соединения 3-й танковой армии
противника. Они располагались перед войсками 1-го Белорусского фронта и пока еще
не были втянуты в бой.
Между тем танковый корпус Панфилова опередил нашу пехоту на сорок километров.
Приказываю ему закрепиться на рубеже Бублиц, Цехендорф и здесь дождаться подхода
главных сил. Одновременно даю распоряжение Романовскому ускорить наступление
своих соединений.
Обещанный Сталиным салют за овладение Ной-Штеттином был произведен. Приказом
Верховного Главнокомандующего была объявлена благодарность войскам генерала
Осликовского, танкистам генерала Панфилова, летчикам генерала Вершинина,
артиллеристам, саперам [323] и связистам, участвовавшим в боях за этот крупный
город, являвшийся важным узлом коммуникаций и сильным опорным пунктом
противника.
Танковый корпус Панфилова по моему распоряжению остановился в районе Бублиц и
организовал на этом рубеже оборону, выдвинув вперед и на фланги сильные отряды,
которые удерживали захваченные ими участки и вели разведку противника.
Гитлеровцы попробовали нанести контрудар во фланг и тыл корпусу со стороны
Руммельсбурга, но сюда подошли передовые части 19-й армии. Завязался упорный
встречный бой, в котором приняли участие и наши танкисты. Противник был
отброшен.
Сосредоточив усилия на своем левом фланге, 70-я армия сломила сопротивление
врага и к вечеру 28 февраля продвинулась на 12 километров в северо-западном
направлении, послав вперед 8-й механизированный корпус Фирсовича. Этот корпус
поредел в непрерывных боях, но, действуя смело и решительно, мог бы сделать
многое. Однако он замешкался, пехота наступала ему на пятки. Это вынудило
Военный совет фронта издать специальный приказ и потребовать от командования
корпуса больше настойчивости при выполнении задач.
Кавалеристы Осликовского, наступая на северо-запад, много раз вступали в бой с
вражескими частями, пытавшимися нанести удар во фланг ударной группировке войск
фронта. Большую помощь корпусу оказывала авиация Вершинина. Летчики своевременно
предупреждали конников о приближении врага и метко бомбили его боевые порядки.
49-я армия в результате упорного боя вернула Оссово.
Чтобы помешать противнику перебрасывать силы на направление нашего главного
удара, не прекращаем наступления и ночью. Конечно, трудно, люди и так устали. Но
без этого нельзя. Именно ночью наши разведчики заметили подозрительную суету в
районе Руммельсбурга. Оказывается, враг вновь здесь собрал большую группу своих
войск. Несколько десятков танков, тысячи солдат под покровом темноты двинулись в
путь. Цель их была ясна: ударить по открытому флангу нашей 19-й армии.
Но расчет врага не оправдался. Внезапной атаки не получилось. Навстречу
противнику Романовский двинул [324] свой 40-й стрелковый корпус. Пехоту
поддержали летчики Вершинина. Удар был сокрушительным. Противник, понеся большие
потери, откатился на северо-восток.
Между прочим, эту атаку враг тщательно планировал. Он собирался напасть на наши
главные силы сразу с обоих флангов. Не успели мы отбросить гитлеровцев с
востока, завязались бои на западе. Из района северо-западнее Бублиц надвигались
внушительные вражеские силы: 15-я и 32-я немецкие пехотные дивизии, два
специальных полка, шесть отдельных батальонов и более сорока танков и самоходных
орудий. Но и этот удар не застал нас врасплох. Дорогу вражеской группировке
закрыли пехотинцы 272-й стрелковой дивизии, направленной сюда командармом В. 3.
Романовским, и вездесущие конники Н. С. Осликовского. Их поддержали штурмовики
4-й воздушной армии.
Наступавшая вражеская группировка по численности превосходила те части, которые
смогли выделить на это направление Романовский и Осликовский. Но командиры
хорошо организовали бой. А солдаты дрались геройски. Решающую роль сыграли
отвага и мастерство артиллеристов истребительно-противотанковых частей.
Развернувшись на виду у противника, они били прямой наводкой по его танкам, а
картечью уничтожали пехоту. Бой был жестоким. Мы его выиграли потому, что воины
всех родов войск сражались в тесном взаимодействии, каждый солдат дрался стойко
и жизни не жалел, чтобы помочь товарищу. Враг был разгромлен и отброшен.
Пока гремели эти схватки на флангах нашей ударной группировки,
гвардейцы-танкисты А. П. Панфилова пробивали дорогу к морю. 3 марта они подошли
к последнему крупному опорному пункту противника на направлении действий корпуса
— городу Кёзлин (Кошалин). Это был важный узел коммуникаций на путях из Данцига
в Штеттин и мощный опорный пункт обороны, прикрывающий подступы к побережью
Балтийского моря. Мы знали, что в городе сильный гарнизон.
Выслушав донесение Панфилова, я спросил, что он собирается делать дальше.
— Буду брать город.
— А сил хватит?
— Хватит. Ведь со мной пехота.
Ответ порадовал. Значит, действительно танкисты [325] крепко подружились с
бойцами приданной корпусу стрелковой дивизии.
— Действуйте, — согласился я. — Только получше подготовьтесь к штурму.
Панфилов умело построил наступление. Дело решили хитроумный маневр танков и
пехоты, точный и сокрушительный огонь артиллерии (ее у Панфилова хватало — кроме
штатных у него было еще несколько приданных артиллерийских частей) и отличная
работа летчиков. Утром 5 марта наши войска овладели городом. Остатки немецкого
гарнизона капитулировали. Захвачено было много пленных, в их числе начальник
кёзлинского гарнизона генерал-лейтенант фон Цилов и его штаб. Они подтвердили
уже имевшиеся у нас сведения о войсках, оборонявших город. Силы у врага здесь
были внушительные: 1-я пехотная дивизия СС, 15-я и 32-я пехотные дивизии,
танковая дивизия, полицейская дивизия.
Мужество, отвага, инициатива помогли нашим бойцам и командирам быстро разгромить
мощный опорный пункт врага. Соединения 3-го гвардейского танкового корпуса вышли
на побережье Балтийского моря. Тем самым было завершено рассечение
восточнопомеранской группировки противника.
К нам в штаб-квартиру гонец доставил три бутылки, наполненные по горлышко
прозрачной жидкостью. Это подарок танкистов Панфилова Военному совету фронта. В
бутылке была вода. Не удержались, отведали на вкус. Горьковато-соленая, с
запахом водорослей. Вода Балтийского моря! Мы горячо поблагодарили гвардейцев за
драгоценный своей символичностью подарок.
С выходом нашей ударной группировки на морское побережье поворачиваем ее фронтом
на восток, навстречу армиям правого крыла. Тыл наступающих войск с запада
прикрывает 134-й стрелковый корпус 19-й армии. Тиски наших войск все сильнее
сжимали врага.
По данным разведки, против нас продолжали действовать войска группы армий
"Висла" — 7-й и 46-й танковые, 18-й горноегерский, 20, 23, 27 и 55-й армейские
корпуса. Конечно, за время боев солдат в них поубавилось. Но противник был еще
очень силен.
Фашистское командование было беспощадно к своим солдатам. Оно заставляло их
сражаться даже тогда, когда была видна бесцельность сопротивления. Гарнизон
[326] Грауденца, отрезанный от своих войск, сражался до конца. Только 6 марта в
результате многодневных уличных боев город был занят частями 142-й стрелковой
дивизии полковника Г. Л. Сонникова и 37-й гвардейской стрелковой дивизии
генерал-майора Сабира Умар-оглы Рахимова (она входила в армию Батова, но на
время операции была придана 2-й Ударной армии).
Хотелось как можно быстрее разделаться с окруженным противником. Но нам не
хватало подвижных соединений. Это побудило меня обратиться в Ставку с просьбой
хотя бы временно передать нам одну из двух танковых армий, действовавших в
составе войск 1-го Белорусского фронта. Довод я привел убедительный: чем быстрее
мы покончим с гитлеровцами в Восточной Померании, тем скорее освободятся войска
для предстоящей Берлинской операции. Сталин тут же согласился со мной и сказал,
что будет немедленно отдано распоряжение о передаче нам временно 1-й гвардейской
танковой армии, которая находится ближе к нашему фронту.
В это время войска 1-го Белорусского фронта, начавшие наступление 1 марта,
прорвали оборону противника и успешно продвигались к северу в двух направлениях
— на Кольберг и на Каммин. Главный удар Г. К. Жуков наносил в центре. На смежном
с нами фланге действовала 1-я армия Войска Польского и 2-й гвардейский
кавалерийский корпус, наносившие вспомогательный удар. Продвигались они довольно
медленно, и поэтому с нас не снималась задача прикрытия нашего левого фланга.
Наконец соседи вышли к морю. Здесь наши пехотинцы и кавалеристы помогли польским
воинам разгромить вражеские войска, окруженные в районе восточное и
юго-восточнее Кольберга.
По решению Ставки нам с 8 марта придавалась 1-я гвардейская танковая армия под
командованием генерала М. Е. Катукова. После завершения операции она должна была
вернуться в 1-й Белорусский фронт. По этому поводу мне позвонил по ВЧ Г. К.
Жуков:
— Предупреждаю. Армия должна быть возвращена точно в таком же составе, в каком
она к вам уходит!
Я обещал, но в свою очередь попросил, чтобы армия нам была выделена
боеспособной...
Сознавая, что малейшую задержку в нашем продвижении враг использует для
организации сопротивления, [327] мы заботились о том, чтобы наступление
развивалось без малейших пауз. Поэтому отказывались от всяких перегруппировок,
которые влекли за собой хотя бы кратковременное замедление в действиях.
По мере продвижения войск фронт наступления сужался. Можно было бы часть сил
перевести во второй эшелон фронта. Но жаль было тратить время. Уплотняем в
армиях боевые порядки первых эшелонов. Приходилось учитывать, что дивизии
поредели и без такого уплотнения нам было не нарастить силы удара. Командиры л
политработники поддерживали в войсках высокий наступательный порыв. Многое было
сделано в этом отношении политуправлением фронта. Его начальник — замечательный
политработник генерал А. Д. Окороков всех своих сотрудников направил в войска.
Партийные и комсомольские организации добивались, чтобы каждый солдат знал свою
боевую задачу и выполнял ее, не жалея сил. Фронтовые, армейские, дивизионные
газеты, агитаторы в своих беседах звали людей вперед, на быстрейший разгром
врага.
И все-таки двигались мы медленнее, чем хотелось бы. 6 марта 19-я армия прошла в
восточном направлении всего лишь 12 километров. Впереди — Штольп, после Штеттина
второй по величине город Восточной Померании. Подступы к городу сильно
укреплены. Вызываю на связь А. П. Панфилова.
— Надо выручать пехоту.
Командир танкистов не нуждается в разъяснении задачи. Понимает все с полуслова.
— Взять Штольп?
— Да.
— Сколько времени даете?
— Сутки.
— Будет сделано.
Признаться, меня немного смутила самоуверенность Панфилова. Штольп — крупный
промышленный центр. Здесь были авиационные и другие военные заводы. Противник
безусловно будет крепко за него держаться.
Но Панфилов и его гвардейцы не зря славились отвагой и находчивостью. Пройдя
через боевые порядки медленно продвигающейся пехоты, танки скрытно по лесным
дорогам обошли город и внезапно атаковали его с флангов и с тыла. Появление
наших танков на улицах [328] так ошеломило гитлеровцев, что они не смогли уже
по-настоящему сопротивляться. Немецкий гарнизон капитулировал. Передав
захваченный город со всеми трофеями и пленными пехоте, А. П. Панфилов повел
корпус на восток, рассеивая и уничтожая по дороге колонны неприятельских войск,
двигавшиеся к Штольпу с севера и юго-востока, не подозревая, что город уже занят
нашими частями. Сильные передовые отряды танков с десантниками на броне,
выдвинутые вперед на большое расстояние, обходным маневром захватили в исправном
состоянии мосты через реку Лупов-Флиес и, отражая вражеские атаки, удержали их
до подхода главных сил корпуса. Переправившись через реку, танкисты смяли
противника, пытавшегося организовать оборону на этом выгодном рубеже.
Вслед за 3-м гвардейским танковым корпусом, почти не отрываясь от него,
следовали стрелковые части 19-й армии. Чтобы ускорить движение, В. 3.
Романовский использовал все виды транспорта — машины свои и трофейные, конные
повозки. Пехота, посаженная на колеса, теперь не отставала от танков, уничтожая
по пути очаги сопротивления, обойденные танкистами.
Стремительное продвижение левого крыла фронта вынудило противника поспешно
отводить войска. Прикрываясь сильными арьергардами, они пытались оторваться от
наших частей, с тем чтобы успеть занять своими главными силами заранее
подготовленный Гдьшьско-Данцигский оборонительный район. Немецко-фашистское
командование рассчитывало на этом рубеже задержать нас и сковать здесь на
длительное время как можно больше наших сил. Допустить это мы не имели права.
Приняли все меры, чтобы воспрепятствовать организованному отходу войск
противника на этот рубеж. Командующие армиями и командиры соединений прекрасно
уяснили свои задачи еще в начале операции и творчески подходили к их решению.
Штаб фронта зорко следил за •развитием событий, чтобы можно было своевременно
вносить поправки в действия войск. Хорошо помогали нам летчики. Они вели
непрерывную разведку противника, следили за его передвижениями днем и ночью,
информируя штаб фронта и непосредственно войска о своих наблюдениях. Авиация 4-й
воздушной армии наносила удары по врагу, тесно взаимодействуя с наземными
войсками. [329] Мы все восхищались мужеством и мастерством девушек-летчиц
авиаполка ночных бомбардировщиков, возглавляемого Е. Д. Бершанской. На своих
маленьких тихоходных самолетах По-2 они ночью появлялись над противником,
бомбили колонны и скопления неприятеля.
В преследовании противника большую роль сыграли механизированный и 8-й
гвардейский танковый корпуса. Хотя они и были значительно ослаблены после
тяжелых боев, но действовали решительно, смело, применяя маневр. С их помощью
стрелковые соединения опрокидывали арьергарды гитлеровцев и добирались до
главных сил противника, не позволяя им отрываться от наших наступающих частей.
Все танковые соединения помимо связи с армиями, в полосе которых они
действовали, обязаны были поддерживать связь и между собой, информируя друг
друга об обстановке на своих участках.
Отходя поспешно в центре, на правом фланге противник все еще оказывал упорное
сопротивление, и войска Федюнинского и Батова с большими усилиями отвоевывали
каждый километр территории.
За 8 и 9 марта войска фронта продвинулись от 20 до 60 километров, заняв свыше
700 населенных пунктов.
Прибыла 1-я гвардейская танковая армия. Перед ней ставится задача, обогнав
войска 19-й армии, захватить переправы через реку Леба и канал Бренкенхоф,
разгромить противостоящие вражеские части и не позднее 12 марта выйти на
побережье Данцигской бухты.
2-я Ударная армия наступала на Данциг с юга. Противник отчаянно отбивался,
переходил в контратаки, бросая в бой десятки танков. Нелегко давался
Федюнинскому каждый шаг. Быстрее продвигалась 65-я армия. С выходом на рубеж
Лаппин, Цукау генерал Батов повернул войска и теперь приближался к Данцигу с
запада. Тесно взаимодействовали с 65-й ее соседи — 49-я и 70-я армии,
наступавшие севернее в направлении на Цоппот (Сопот).
Попытка противника задержать наши войска левого крыла и центра на рубеже Цукау,
Картхауз, Витцков, Шуров, Шмользин провалилась. Ударом танковых соединений и
неотступно следовавших за ними стрелковых частей этот рубеж был прорван с ходу.
Громя отходящие колонны неприятельских войск, наши танки устремились [330] к
Данцигской бухте. В этих боях опять отличились соединения 3-го гвардейского
танкового корпуса Панфилова. Они первыми форсировали реку Леба в районе города
Лауенбург и, не сбавляя скорости, настигли несколько крупных колонн
неприятельских войск, разгромили их, захватив много трофеев и пленных. 1-я
гвардейская танковая армия тоже преодолела реку Леба, а затем канал Бренкенхоф и
приближалась к Данцигу.
Отходящему противнику все же удалось занять заблаговременно подготовленный
Гдыньско-Данцигский укрепленный район. Ему помогли условия местности и весенняя
распутица. Отступая, гитлеровцы разрушали и минировали дороги, спустив плотины,
затопляли целые районы. И страшно нам мешали беженцы. Геббельсовская пропаганда
вбила в головы немцев столько клеветы о советских войсках, что люди в ужасе
покидали насиженные места, лишь заслышав о нашем приближении. Захватив с собой
домашний скарб, они целыми семьями бежали куда глаза глядят. Шоссе и проселки
были забиты обезумевшими людьми. Одни бежали на запад, другие на восток. К тому
же дороги были загромождены брошенным гитлеровцами военным имуществом. Войска с
огромным трудом прокладывали себе путь...
Беженцы вскоре убеждались, что никто их не трогает, что вся геббельсовская
болтовня — дикая ложь, и, успокоенные, возвращались домой. И снова людская
лавина захлестывала дороги, но теперь она двигалась в обратную сторону.
Вырвавшиеся вперед танковые соединения, преодолев предполье, приблизиться к
Данцигу и Гдыне не смогли. Перед ними был мощный укрепленный район. Его
обороняли в общей сложности почти два десятка вражеских дивизий.
Данциг — сильнейшая крепость. Прочные, хорошо замаскированные форты держали всю
местность под обстрелом своих орудий. Старинный крепостной вал кольцом охватывал
город. А перед этим валом — внешний пояс современных капитальных укреплений. На
всех командных высотах — железобетонные и камнебетонные доты. Система
долговременных сооружений дополнялась позициями полевого типа, а территория,
прилегавшая к городу с юга и юго-востока, затапливалась. [331]
Не менее сильными были укрепления и на подступах к Гдыне, являвшейся тоже
первоклассной крепостью.
Сухопутная оборона подкреплялась огнем с моря: в Данцигской бухте стояли шесть
крейсеров, тринадцать миноносцев и десятки более мелких кораблей.
Нужно было учитывать и то, что, преодолев все укрепления, мы будем еще
штурмовать и сами города, где каждый дом превращен в огневую точку.
Чтобы не дать противнику времени на организацию обороны, принимаем решение не
производить никаких сложных перегруппировок, а с подходом армий сразу же
начинать штурм укреплений. Выручало то, что фронт наступления у нас еще более
сузился. Если в начале Восточно-Померанской операции он достигал 240 километров,
то теперь не превышал 60. Ширина полосы каждой из армий, действовавшей на
ударном направлении, составляла всего 10—12 километров. Это намного увеличивало
силу нашего натиска.
Основной удар вначале нацеливаем но центру обороны противника в направлении
Цоппота, чтобы вбить клин между двумя крепостями.
Для борьбы с вражескими кораблями командующий артиллерией фронта создал
специальную группу дальнобойной артиллерии. Но ей почти не довелось стрелять по
морским целям. Все решили летчики воздушной армии Вершинина. Бомбардировщики и
штурмовики нанесли такой удар по кораблям, что они поспешно покинули бухту.
Армии фронта наступали в пределах отведенных им полос в тесном взаимодействии
друг с другом. Танковые соединения выделили свои машины для непосредственной
поддержки пехоты. Летчики держали под контролем вражеский аэродром, где
размещалось до сотни самолетов, и своими ударами помогали стрелковым частям
прорывать оборону противника. Инженерные войска под руководством генерала
Благославова шли вместе с пехотой, чтобы уничтожать огневые точки врага,
разрушать крепостные сооружения, прикрывать дымами действия пехоты и танков.
Благославов изобрел особые катапульты, посредством которых в расположение
противника забрасывались тяжелые снаряды, в большом количестве захваченные нами
на немецких складах. [332]
Штурм начался 14 марта. В первый же день боя наша авиация уничтожила на
данцигском аэродроме все стоявшие здесь вражеские самолеты, обеспечив тем самым
себе абсолютное господство в воздухе. Нанося удары на всех участках, основные
усилия сосредоточиваем в направлении Цоппот, Олива. Бои тяжелые. Противник
яростно дерется за каждый окоп.
Наши расчеты на быстрое преодоление неприятельской обороны не оправдались.
Конечно, мы выиграли многое некоторой внезапностью действий, лишав противника
времени на организацию обороны, но задача по преодолению этого сильного
укрепленного района оказалась нелегкой.
Бойцы и командиры в ходе боев искали способы преодоления разнообразных
препятствий. Орудийный грохот не стихал ни днем ни ночью. Войска разбились на
штурмовые группы. В них входили пехотинцы, артиллеристы, танкисты и саперы. В
небе стоял несмолкающий гул моторов. Самолеты то большими, то мелкими группами
вылетали на поддержку штурмовых групп. Шаг за шагом вгрызаемся во вражескую
оборону.
Бесстрашен и самоотвержен наш солдат. Глядишь, ранен, а из последних сил ползет
с гранатами к дзоту. Но мы снова и снова призываем командиров и политработников
беречь людей, побеждать не кровью, а умением!
Не занимать нашему солдату сообразительности, упорства и находчивости. И, как
всегда, впереди оказываются коммунисты и комсомольцы. На лету они подхватывают
любую полезную инициативу и сами неистощимы на выдумку и смекалку. Добилась
успеха одна штурмовая группа — ее опыт сразу становится всеобщим достоянием.
Не помогали противнику отчаянные контратаки. Это даже ослабляло его оборону, ибо
каждая такая вылазка стоила ему очень дорого. Потеряв десятки солдат, он
откатывался, а наши богатыри на плечах отступающих гитлеровцев врывались на их
позиции.
1-я гвардейская танковая армия тем временем, опрокинув заслоны противника,
достигла залива Путцигер-Вик. М. Е. Катуков повел свои танки вдоль берега бухты,
чтобы ударить по Гдыне с севера. Вместе с танкистами выступали здесь и части
19-й армии. На правом фланге фронта 2-я Ударная армия медленно, но верно теснила
[333] врага. Ее ударная группировка находилась уже в восьми километрах от южной
окраины Данцига (Гданьска).
Наш сосед справа, 3-й Белорусский фронт, подошел к правому берегу Вислы, части
его 48-й армии соприкасались с правым флангом нашей 2-й Ударной, а между ними
образовался треугольник, занятый еще вражескими войсками. Враг крепко держался
за этот клочок земли, который обеспечивал ему связь с Земландским полуостровом
по косе Фриш-Нерунг. Как-то позвонил мне маршал А. М. Василевский, вступивший к
тому времени в командование 3-м Белорусским фронтом вместо погибшего
Черняховского.
— Зачем вы оттесняете на наш участок вражеские войска?
— Вы должны этому радоваться, — отшутился я. — Вам достанется больше пленных.
Признаться, нам тогда было не до этого лоскутка пустого побережья: шел
завершающий этап Данцигско-Гдыньской операции.
Прорвав три линии вражеских укреплений, войска 70-й армии совместно с 3-м
гвардейским танковым корпусом и частью сил 49-й армии утром 25 марта ворвались в
Цоппот, в жестоких уличных боях очистили его от гитлеровцев и устремились на
Оливу—предместье Данцига.
С выходом наших войск к Данцигскому заливу группировка противника была рассечена
на три части: одна из них удерживала Данциг, вторая — Гдыню, третья — косу
Путцигер-Нерунг (Хель).
Ликвидация гдыньской группировки была возложена на 19-ю армию и 3-й гвардейский
танковый корпус. 1-я гвардейская танковая армия к этому времени выводилась в
район сосредоточения: она возвращалась в 1-й Белорусский фронт. Преодолевая
оборонительные сооружения противника, пехотинцы и танкисты подошли к городу и
завязали уличные бои. 28 марта Гдыня была в наших руках. Остатки вражеских
войск, бросая раненых и боевую технику, отошли на побережье севернее города.
В боях за Гдыню были полностью разгромлены четыре вражеские дивизии, восемь
отдельных полков и двадцать батальонов различного назначения. Успевшие отойти на
плацдарм севернее города остатки этой группировки (танковая дивизия,
подразделения моторизованной и пехотной дивизий, артиллерийской бригады и шести
батальонов [334] морской пехоты) спустя несколько дней были тоже ликвидированы.
Всего в районе Гдыни противник потерял 50 тысяч убитыми, 229 танков и самоходных
орудий, 387 полевых орудий и более 3500 автомашин. Нашими частями было захвачено
свыше 18 тысяч пленных, около 200 танков и самоходок, 600 орудий, 71 самолет,
6246 автомашин.
26 марта войска 2-й Ударной и 65-й армий, в тяжелых боях прорвав неприятельскую
оборону на всю ее глубину, подступили к Данцигу. Во избежание бессмысленных
потерь гарнизону был послан ультиматум с предложением капитулировать: продолжать
сопротивление бесполезно. В случае если ультиматум не будет принят, жителям
рекомендовалось покинуть город.
Гитлеровское командование не ответило на наше предложение. Был отдан приказ
начать штурм.
В освобождении старинного польского города Гданьск вместе с советскими войсками
участвовала отдельная танковая бригада Войска Польского. Польские друзья плечом
к плечу с нашими бойцами мужественно сражались с общим врагом.
Штурм мы начали одновременно с трех сторон. Борьба шла за каждый дом. Особенно
упорно гитлеровцы дрались в крупных зданиях, заводских и фабричных корпусах.
Во время штурма в заливе снова показались вражеские корабли. Огонь их мощной
артиллерии был внушительным и причинял нашим войскам много неприятностей.
Пришлось отвлечь от участия в штурме значительную часть нашей дальнобойной
артиллерии, состоявшей преимущественно из 122- и 152-миллиметровых пушек, и
выдвинуть ее на берег. Хотя нашим артиллеристам не приходилось раньше стрелять
по морским целям, били они довольно метко и заставили фашистские корабли
держаться на значительном расстоянии от берега, что не могло не отразиться на
эффективности их огня. А тут включилась в дело и авиация Вершинина. Штурмовики
атаковали корабли на малых высотах одновременно с разных сторон, а сверху на
врага обрушивали свой груз бомбардировщики. Константин Андреевич Вершинин и его
подчиненные успешно справились с задачей и вторично заставили вражеские корабли
очистить Данцигскую бухту, теперь уже навсегда. [335]
30 марта Гданьск был полностью освобожден. Остатки неприятельских войск бежали в
заболоченное устье Вислы, где вскоре были взяты в плен. Над старинным польским
городом взвился польский национальный флаг, который был водружен воинами Войска
Польского.
В бою за Гданьск нашими войсками было взято в плен свыше 10 тысяч солдат и
офицеров, захвачено 140 танков и самоходных орудий, 358 полевых орудий и
множество другого военного имущества.
Подводя итоги проведенной нашими войсками Восточно-Померанской операции, можно
смело сказать, что она имела очень важное оперативно-стратегическое значение.
Стремительность и непрерывность боевых действий, не дававшие противнику ни
минуты передышки для накопления резервов и проведения перегруппировки войск,
явились важнейшим условием успеха в этой интересной, сложной наступательной
операции, проведенной в короткий срок, что позволило высвободить войска 2-го
Белорусского фронта для участия в Берлинской операции. В результате героических
действий советских войск были освобождены исконно польские земли, насильственно
захваченные в разное время немецкими агрессорами. Польскому народу было
возвращено все польское Поморье с крупными городами и портами на Балтийском
побережье.
Восстановленная
часть главы
Восточно-Померанская операция для войск 2-го Белорусского фронта являлась
продолжением начавшегося 14 января наступления трех фронтов на западном
направлении, а не вытекающей из Восточно-Прусской операции, как утверждают
некоторые историки и мемуаристы... На мой взгляд, когда Восточная Пруссия
окончательно была изолирована с запада, можно было бы и повременить с
ликвидацией окруженной там группировки немецко-фашистских войск, а, путем
усиления ослабленного 2-го Белорусского фронта ускорить развязку на берлинском
направлении. Падение Берлина произошло бы значительно раньше. А получилось, что
10 армий в решающий момент были задействованы против восточнопрусской
группировки (с передачей в состав 3-го Белорусского фронта четырех армий 2-го
Белорусского фронта в его составе оказалось 10 армий), а ослабленные войска 2-го
Белорусского фронта не в состоянии были выполнить своей задачи. Использование
такой массы войск против противника, отрезанного от своих основных сил и
удаленного от места, где решались основные события, в сложившейся к тому времени
обстановке на берлинском направлении явно было нецелесообразным. Более того, это
делалось за счет ослабления войск 2-го Белорусского фронта которому предстояло
разгромить восточнопомеранскую группировку противника, что сделать оставшимися у
него силами он не мог.
К этому времени противник сумел сосредоточить в Восточной Померании довольно
крупные силы и, умело используя благоприятную для организации обороны местность,
затормозил продвижение войск нашего фронта. [386]
Одер — Эльба
Как мы и предполагали, после ликвидации восточнопомеранской группировки
противника нам предстояло принять участие в Берлинской операции. По решению
Ставки нашему фронту следовало в кратчайшие сроки перегруппировать войска на
запад, на штеттин-ростокское направление, и сменить части 1-го Белорусского
фронта на рубеже Кольберг, устье Одера и далее по восточному берегу этой реки до
Шведта. Основную группировку (три армии) предлагалось иметь на участке Альтдам,
Шведт.
Первоочередная задача — быстро перебросить войска на рубеж, с которого будем
наступать. Нужно было тщательно все продумать, чтобы никакие заминки не помешали
маневру.
Только вчера войска наступали на восток, сейчас им нужно было повернуть на запад
и форсированным маршем преодолеть 300—350 километров, пройти по местам, где
только что закончились ожесточенные сражения, где еще не рассеялся дым пожарищ,
а работы по расчистке дорог и восстановлению переправ через многочисленные реки,
речки и каналы только начинались. На железных дорогах не хватало подвижного
состава, а полотно и мосты были в таком состоянии, что поезда тащились со
скоростью пешехода. И вот в таких условиях надо было передислоцировать сотни
тысяч людей, тысячи орудий, перевезти десятки тысяч тонн боеприпасов и уйму
другого имущества.
В разработке плана перегруппировки, как всегда, участвовало много
людей—руководящий состав штаба фронта, политуправления, тыла, командующие родами
войск, командующие армиями. Но еще до того как план был утвержден, отдавались
предварительные распоряжения, касавшиеся множества людей. Войска еще только
собирались в путь, а на маршруты их движения уже выдвигались [337] специальные
отряды для разведки и восстановления дорог, устранения препятствий, оборудования
объездов. Организовывалась комендантская служба на мостах и переправах. На
перекрестках устанавливались регулировочные посты.
Из-за крайне ограниченных возможностей использования железных дорог по ним
решили перевозить только танки и другую технику на гусеничном ходу. Все
остальное пойдет походным порядком. Пустим в дело весь свой колесный транспорт —
от автомашин до конных повозок. Войска будут следовать перекатами: то пешком, то
на колесах. Главное — точное соблюдение графика и строгая дисциплина на марше.
Командиры, политработники, партийные и комсомольские организации разъясняли
бойцам, как это важно — в срок прибыть на назначенные рубежи. Ведь впереди —
последние, завершающие бои. И речь шла не только о переходе, но и о будущих
боевых действиях. Солдаты, уже побывавшие в сражениях, делились своим опытом с
новичками. Особое внимание уделялось всему, что было связано с преодолением
водных преград и лесисто-болотистой местности. Радовало приподнятое, бодрое
настроение людей, на лицах бойцов не было усталости, а ведь они только что вели
тяжелые бои, длившиеся долгие педели.
Первыми подготовились к походу войска 49-й и 70-й армий. 4 и 5 апреля они
тронулись в путь. Вслед за ними, 6 апреля, двинулась 65-я армия, только что
ликвидировавшая вражеские части в районе Крокау. 2-я Ударная армия могла
подняться не раньше 8 апреля — после того, как ее сменят войска 5-й танковой.
А 19-й армии еще надо было разгромить противника на косе Путцигер-Нерунг
севернее Гданьска. Она там и останется: на нее и приданные ей 93-й и 153-й
укрепленные районы возлагается оборона побережья Балтийского моря до устья реки
Одер.
Штабы фронта, армий, родов войск, служб и тыла не знали покоя ни днем ни ночью.
На них лежала ответственность за порядок и своевременность передвижения войск,
за точное' выполнение плана передислоцирования. Члены Военного совета, работники
политорганов тоже все это время проводили в войсках, совершающих переходы.
Политическая работа не прекращалась и на марше; каждый привал использовался для
бесед с бойцами. [338]
План был жесткий. Суточный переход для общевойсковых колонн был определен в
40—45 километров. Мобилизовали весь транспорт. На машинах перевозили людей,
полковую и батальонную артиллерию, минометы, боеприпасы, продовольствие и кухни.
Автоколонны эшелонировались. Для регулирования движения намечались рубежи в
30—40 километров один от другого. Автоколонны шли со скоростью 30—40 километров
в час днем, 20— 30 километров ночью. Гужевой транспорт двигался со скоростью
35—45 километров в сутки. Войска, передвигавшиеся пешим порядком, проходили за
сутки 30— 35 километров.
В первых числах апреля меня вызвали в Ставку. Здесь была уточнена и утверждена
задача войскам 2-го Белорусского фронта.
Разрабатывая Берлинскую операцию, советское командование учитывало сложившуюся к
тому времени политическую и стратегическую обстановку. Несмотря на явный
проигрыш войны, немецко-фашистское руководство еще на что-то надеялось. Почти
полностью прекратив действия против союзников, гитлеровцы создавали крупную
группировку против советских войск. Гитлер и его окружение все еще рассчитывали
на какие-то комбинации, которые могли бы их спасти. Надо было положить конец
этим попыткам. Отсюда задача наших войск: как можно быстрее разгромить
немецко-фашистскую группировку на берлинском направлении, овладеть германской
столицей и выйти на реку Эльба.
Выполнение этой задачи возлагалось на три фронта: 1-й Белорусский, 1-й
Украинский и 2-й Белорусский. В общих чертах операция должна была развиваться
следующим образом. Удар в общем направлении на Берлин наносит 1-й Белорусский
фронт, одновременно частью сил обходя город с севера; 1-й Украинский фронт
наносит рассекающий удар южнее Берлина, обходя город с .юга. Наш, 2-й
Белорусский, наносит рассекающий удар севернее Берлина, обеспечивая правый фланг
1-го Белорусского фронта от возможных контрударов противника о севера, и
ликвидирует все вражеские войска севернее Берлина, прижимая их к морю.
Начало операции устанавливалось Ставкой для войск 1-го Белорусского и 1-го
Украинского фронтов 16 апреля, [339] для нас — 20 апреля. (Для нас срок
определен с учетом перегруппировки войск с востока на запад.)
Надо сказать, что и эти четыре дня отсрочки мы пот лучили только после того, как
я раскрыл все трудности, которые стояли перед нами. Фронт нацеливался на новое
направление, по существу не завершив предшествовавшую Восточно-Померанскую
операцию. Нам отводился невероятно короткий срок на перегруппировку, хотя войска
должны были преодолеть расстояние свыше 300 километров. Я попросил помочь фронту
в сложной передислокации. Но дополнительный автотранспорт нам не выделили. Все
это до предела сокращало время на подготовку сложнейшей операции по форсированию
такой большой водной преграды, как Одер в его нижнем течении. По сути дела,
войскам фронта предстояло начать наступление с ходу. Как мы увидим, это
значительно затруднит осуществление операции.
Когда я вернулся из Москвы, войска уже были на марше. Не дожидаясь их прибытия,
вместе с командармами и начальниками их штабов произвели тщательную
рекогносцировку местности, организовали разведку противника.
К сожалению, части 1-го Белорусского фронта, которые мы должны были сменить, не
смогли нам дать необходимых сведений о противнике. Они просто не имели времени
собрать эти данные. Командующий 61-й армией генерал П. А. Белов, который
передавал свой участок войскам трех наших армий, в беседе со мной не смог
сказать о противнике ничего нового по сравнению с тем, что мы уже знали.
Пришлось отойти от заведенного нами порядка и ставить задачи командармам еще до
выяснения более или менее полных данных о противнике. Делали мы это, конечно, не
от хорошей жизни. Сроки поджимали. Ведь надо было еще дать время командармам для
отработки задач с командирами соединений.
Рекогносцировку мы провели 10 апреля. Начали ее с участка 65-й армии. Вместе со
мной сюда прибыли генералы и офицеры управления и штаба фронта, командующие 4-й
воздушной и 49-й армиями. Нас встретил П. И. Батов с группой своих офицеров.
Место, где мы собрались, было выбрано очень удачно: окрестности просматривались
отсюда на несколько километров. [340]
То, что нам удалось увидеть, не радовало. Наши войска и позиции противника
разделяла река, которая на этом участке образовала два широких русла — Ост-Одер
и Вест-Одер. Между ними пойма, которая в это время была затоплена. Так что перед
нами лежала сплошная полоса воды шириной пять километров. Западный, высокий
берег еле просматривался. Если б это была река, было бы легче: ее можно одолеть
на лодках или паромах. Но через пойму на них не переплыть: слишком мелко. Павел
Иванович сказал задумчиво:
— Наши солдаты уже определение дали, по-моему, очень точное:
"Два Днепра, а
посередине Припять".
Да, препятствие серьезное. К тому же противоположный берег всюду господствует
над нашим, усиливая позиции противника.
Приходим к выводу, что форсировать придется на широком фронте, одновременно на
участках всех трех армий. Успех, достигнутый на одном участке, будем
использовать немедленно, перебрасывая туда силы и средства с других участков.
Поэтому уже сейчас надо предусмотреть возможность маневра вдоль фронта. К
счастью, такая возможность имелась.
Залитая водой болотистая пойма практически была непроходима. Но в некоторых
местах над ней возвышались полуразрушенные дамбы. Решено было использовать их.
Такие дамбы имелись на участках 65-й (остатки автострады) и 49-й армий.
Рекогносцировка, произведенная совместно с командармами во всей полосе
предстоящего наступления трех армий, оказалась весьма полезной. Здесь же, на
месте, вносились коррективы к уже принятому решению, уточнялись задачи.
Командармы горячо принялись за подготовку операции.
Начали подходить войска. Первой 13 апреля заняла исходное положение на рубеже
Альтдам, Фердинандштайн 65-я армия П. И. Батова. Южнее ее 16 апреля подошла к
Одеру 70-я армия В. С. Попова, днем раньше еще южнее, сменив, как и ее соседи,
части 61-й армии 1-го Белорусского фронта, на участке Кранцфельде, Ниипервизе
расположилась 49-я армия И. Т. Гришина.
Войска 2-й Ударной И. И. Федюнинского к утру 15 апреля встали севернее 65-й
армии на рубеже Каммин, Инамюнде, сменив части 1-й армии Войска Польского. [341]
В тот же день выдвинулись на побережье Балтийского моря части 19-й армии В. 3.
Романовского, сменив здесь наш 3-й гвардейский кавалерийский корпус, которому
предстояло еще совершить далекий переход к Шведту.
К 17 апреля завершили передислокацию наши подвижные соединения — 1, 3 и 8-й
гвардейские танковые и 8-й механизированный корпуса.
К началу операции закончила перебазирование и 4-я воздушная армия К. А.
Вершинина.
Небывалое воодушевление овладело всеми. Войска с марша приступали к подготовке
наступления. Не верилось, что люди только что совершили утомительные переходы,
во время которых отдыхали урывками на коротких привалах, спали под открытым
небом на сырой земле. Ничто не могло омрачить их приподнятого, радостного
настроения. Все понимали важность задачи и стремились выполнить ее как можно
лучше.
Предварительная работа по подготовке наступательной операции с руководящим
командным составом фронтового и армейского масштаба была закончена до прибытия
войск на исходный рубеж, а теперь началась подготовка в звене дивизия — полк.
Нужно сказать, что отработка задач везде, где мне пришлось побывать, проводилась
умело и целеустремленно. За время войны наши командиры и политработники
приобрели глубокие знания и богатейший практический опыт. Это сказывалось на
подготовке к наступлению. Было внесено много ценных предложений, которые тут же
претворялись в жизнь. Войска, уже не мало действовавшие на лесисто-болотистой
местности, форсировавшие на своем пути множество рек, сейчас подходили к решению
новой задачи во всеоружии опыта.
Летчики Вершинина сфотографировали с воздуха всю оборону противника. Неутомимо
работала воздушная и наземная разведка. Удалось установить, что главная полоса
неприятельской обороны, оборудованная по западному берегу реки Вест-Одер,
достигает глубины 10 километров и состоит из двух-трех позиций. Каждая позиция
имеет одну-две сплошные траншеи. Через каждые 10—15 метров по берегу реки отрыты
ячейки для стрелков и пулеметчиков, связанные с траншеей ходами сообщения.
Пленные показывали, что все населенные пункты в приодерской полосе на глубину до
40 километров приспособлены [342] для обороны и превращены в опорные пункты.
Этому можно было поверить: мы уже видели подобное в Восточной Померании.
Установлено было также, что на направлении наступления войск фронта противник
создал вторую полосу обороны, которая проходила по западному берегу реки Рандов,
в 20 километрах от Одера. А еще дальше наша воздушная разведка обнаружила третью
полосу обороны. Все говорило о том, что противник подготовился к отпору и что
нашим войскам нелегко будет сломить его сопротивление.
По данным разведывательного управления фронта, против наших войск стояли крупные
вражеские силы. Перешеек от побережья моря у Вальд-Дивенова до Загера (30
километров по фронту) обороняла корпусная группа
"Свинемюнде" под командованием
генерала Фрейлиха. В первом эшелоне здесь были два морских пехотных батальона,
школа военно-воздушных сил, морской пехотный и пять крепостных полков, а в
резерве — части учебной пехотной дивизии.
Южнее на 90-километровом участке фронта по западному берегу Вест-Одера
оборонялась 3-я немецкая танковая армия под командованием генерал-полковника
Мантейфеля. Здесь стояли 32-й армейский корпус и армейский корпус
"Одер". В
первом эшелоне они держали три пехотные дивизии, два крепостных и два отдельных
пехотных полка, батальон и боевую группу. Во втором эшелоне—три пехотные и две
моторизованные дивизии, две пехотные, две артиллерийские бригады, три отдельных
полка, четыре батальона, две боевые группы и офицерскую школу. Кроме того, 3-я
танковая армия была усилена ранее действовавшими против 1-го Белорусского фронта
тремя артиллерийскими полками, 406-м фолькс-артиллерийским корпусом и 15-й
зенитной дивизией.
Как видим, наиболее сильная группировка гитлеровцев располагалась именно там,
где мы собирались наносить главный удар. Но обстановка сложилась так, что
изменить направление наступления было невозможно. Выполняя директиву Ставки, мы
планировали главный удар нанести на 45-километровом участке Штеттин, Шведт
силами трех армий левого крыла фронта — 65, 70 и 49-й, трех танковых,
механизированного и кавалерийского корпусов. Прорвав оборону противника на
западном берегу [343] Вест-Одера, мы должны были развивать наступление в общем
направлении на Нейштрелиц и на двенадцатый — пятнадцатый день операции выйти на
рубеж Нойенкирхен, Деммин, Мальхен, Варен, Виттенберге (у реки Эльба).
Разграничительная линия с 1-м Белорусским фронтом — Арнсвальде, Шведт,
Ангермюнде, Гранзее, Виттенберге.
После прорыва вражеской обороны каждая общевойсковая армия усиливалась танковым
(49-я — механизированным) корпусом. 3-й гвардейский кавалерийский корпус
оставался во фронтовом резерве, располагаясь за левым флангом 49-й армии.
Артиллерия действовала по планам командующих армиями. На ударном направлении
создавалась группировка артиллерии, обеспечивавшая плотность не менее 150
стволов на километр фронта (без учета 45- и 57-миллиметровых орудий). Она должна
была своим огнем помочь пехоте в форсировании Одера и прорыве всей тактической
глубины вражеской обороны, а в дальнейшем — сопровождать пехоту и эшелоны
развития успеха.
Что касается танковых корпусов, то на первом
этапе операции ввод их в прорыв определялся командованием фронта. В дальнейшем
они подчинялись командующим тех армий, которым были приданы.
4-я воздушная армия в ночь перед наступлением наносит сосредоточенный бомбовый
удар по огневым точкам на западном берегу Вест-Одера, по штабам, узлам связи и
артиллерийским позициям противника.
В ходе наступления каждая общевойсковая армия левого крыла получит в оперативное
подчинение одну штурмовую авиационную дивизию.
На первом этапе операции на авиацию возлагалась ответственная роль. Общая ширина
Одера вместе с поймой и заболоченной местностью на восточном берегу доходила до
шести километров. Следовательно, артиллерии во время артподготовки и при
форсировании реки пехотой придется стрелять с довольно значительных дистанций,
что, конечно, будет снижать эффективность ее огня. Своевременно перебросить
орудия на западный берег мы не сможем, так как это потребует оборудования
переправ. Значит, первое время пехоте придется вести там бой без артиллерийского
сопровождения. Поэтому вся тяжесть огневой поддержки пехоты ложилась на плечи
летчиков. И нужно [344] сказать что они блестяще справились с задачей. Огнем и
бомбовыми ударами авиация прекрасно сопровождала пехоту при штурме вражеских
позиций. Этому способствовала большая предварительная работа по организации
взаимодействия между наземными и воздушными частями. Вообще мы огромные надежды
возлагали на нашу авиацию, и 4-я воздушная армия полностью оправдала их.
Много внимания уделялось инженерной подготовке операции. Инженерным войскам под
руководством генерала Благославова пришлось крепко поработать. В кратчайший срок
к берегу были подтянуты и надежно укрыты десятки понтонов, сотни лодок,
подвезены лесоматериалы для строительства причалов и мостов, изготовлены плоты,
через заболоченные участки берега проложены гати.
16 апреля с юга донеслась канонада. Это двинулись вперед войска соседа — 1-го
Белорусского фронта. Близился и наш черед.
По инициативе командармов отдельные подразделения ночью переправились через
восточный рукав реки в пойму и захватили там дамбы. С этим отчаянно смелым
предприятием особенно хорошо справились подчиненные П. И. Батова. Передовые
батальоны дивизии П. А. Теремова, например, заняли уцелевшие опоры автострады,
выбив оттуда засевших там гитлеровцев.
Так были созданы своеобразные плацдармы среди затопленной поймы, куда постепенно
переправлялись войска. Впоследствии это значительно облегчило форсирование реки.
Можно было бы много рассказывать о героических вылазках наших разведчиков,
которые ночами вели поиск и на западном берегу Вест-Одера. Они добирались туда
вплавь, подчас захватывали под самым носом гитлеровцев важные объекты и
удерживали их, сражаясь с многократно превосходившим противником.
Наконец наступил момент, когда мы смогли подвести итоги проделанной работы и
убедиться, что войска фронта к наступлению готовы.
Члены Военного совета фронта генералы Н. Е. Субботин, А. Г. Русских и начальник
политуправления фронта генерал А. Д. Окороков, штаб фронта, командующие [345]
родами войск, начальники служб и тыла могли смело заявить, что сделано все для
успеха операции.
Вечером 19 апреля я с твердой уверенностью в успехе доложил по ВЧ Верховному
Главнокомандующему о готовности войск фронта начать наступление в назначенный
Ставкой срок.
В ночь перед наступлением неприятельские позиции подверглись ударам нашей
бомбардировочной авиации, продолжавшимся всю ночь. В этих действиях принял
деятельное участие и женский авиационный полк ночных бомбардировщиков под
командованием Бершанской, совершив рекордное количество самолето-вылетов. Я уже
говорил об этой прославленной части. Полк состоял из молодых девушек-летчиц. Они
храбро сражались с врагом, начав свой боевой путь еще на Северном Кавказе.
Многие из них были награждены орденами, а 23 летчицы удостоены звания Героя
Советского Союза. Среди них М. П. Чечнева, Л. Н. Литвинова, Н. Ф. Меклин, Р. Е.
Аронова, М. В. Смирнова, Е. А. Никулина, А. В. Попова, Е. А. Жигуленко и другие.
Авиационный полк ночных бомбардировщиков был награжден орденом Красного Знамени
и орденом Суворова III степени. Наш фронт законно гордился крылатыми героинями,
доставлявшими врагу немало бед своими лихими ночными налетами.
Ночью на участках всех армий шла напряженная борьба специальных отрядов за
расширение захваченных участков на западном берегу Вест-Одера и за полный захват
поймы. В междуречье на дамбах происходило накапливание сил. На всем протяжении
реки от Альтдама до Шведта кипела напряженная работа. Подготавливались и
сплавлялись понтоны. На пойме прокладывались щитовые дороги через топи. Было
наготове множество легких переносных лодок.
Чтобы ввести противника в заблуждение, демонстрировалась подготовка к
форсированию водной преграды севернее Штеттина. Части 19-й и 2-й Ударной армий,
прикрываясь дымами, поднимали там неистовый шум. Вообще-то они и на самом деле
готовили десанты через пролив Дивенов. Если бы им удалось там зацепиться за
западный берег, было бы неплохо.
Главный удар фронта наносился тремя армиями в полосе 47 километров между
Альтдамом и Шведтом. Но [346] каждая из них наметила для себя узкие — не более
четырех километров — участки прорыва.
Начало артподготовки намечалось на семь часов утра. Продолжительность ее — 60
минут.
Но ночью позвонил П. И. Батов и попросил, чтобы ему разрешили начать наступление
на час раньше, так как ветром нагоняет в пойму воду, уровень ее поднимается, что
может усложнить форсирование реки. Кроме того, противник усилил нажим против
отрядов, уже высадившихся на западном берегу Вест-Одера, их нужно скорее
поддержать. Павел Иванович сказал, что он уже отдал соответствующее распоряжение
и войска готовы начать действия на час раньше назначенного срока. Мне оставалось
только одобрить инициативу командарма.
Связываюсь с другими армиями. Командармы В. С. Попов и И. Т. Гришин оставались
при прежнем решении и времени начала операции не меняли. Они тоже заверили меня,
что все проверено и войска готовы.
Итак, утром 20 апреля форсирование реки Вест-Одер началось почти одновременно на
широком фронте всеми тремя армиями главной группировки фронта.
Форсирование происходило под прикрытием дымовых завес. Очень эффективной
оказалась стрельба дымовыми снарядами и минами, разрывы которых лишали
неприятельские наблюдательные пункты и огневые точки необходимой видимости.
Войска 65-й армии первыми приступили к форсированию реки. Почти одновременно с
началом артиллерийской подготовки, продолжительность которой командарм определил
в 45 минут, на воду были спущены все наплавные средства. В армии Батова было
заготовлено много лодок легкого типа, которые уже оправдали себя при
форсировании рек с заболоченными берегами. Они и здесь сыграли большую роль.
Там, где было не проплыть из-за мелководья, пехотинцы легко переносили лодки на
руках. Батову удалось быстро высадить на западный берег Вест-Одера большую
группу пехоты с пулеметами, минометами и 45-миллиметровыми пушками. Этот десант
усилил уже находившиеся здесь с ночи мелкие отряды. Сюда направлялись все новые
эшелоны десантников. Теперь в ход пошли и паромы.
Жестокие бои разгорелись за дамбы на западном берегу. Нам они нужны были в
качестве причалов и съездов, [347] без которых не выгрузить на заболоченной
местности тяжелую технику — танки и орудия, — прибывающую на паромах. Противник
это понимал и всячески препятствовал захвату дамб. Как назло, густой утренний
туман да и дымы ограничили действия авиации, и она не могла помочь войскам,
вклинившимся во вражескую оборону. Но с девяти часов утра погода резко
улучшилась, и наша авиация заработала во всю свою мощь.
На западном берегу Вест-Одера бой становился все ожесточеннее. По мере
накопления наших сил расширялся район действий. Захваченные нашими бойцами
участки и объекты тут же закреплялись, и все попытки врага вернуть их успешно
отражались. Вновь прибывающие подразделения расширяли плацдарм, вгрызаясь —
именно вгрызаясь! — в оборону противника. Делалось это упорно, настойчиво, и все
попытки врага остановить этот процесс были тщетны, хотя с его стороны следовали
контратака за контратакой, одна отчаяннее другой.
Инженерные войска с помощью стрелковых частей приступили к наводке понтонных и
паромных переправ. Им сильно мешали своим артиллерийским огнем вражеские
корабли, появившиеся в проливе. С улучшением погоды ими занялись летчики
Вершинина. Штурмовые и бомбовые удары с воздуха вынудили корабли уйти в море.
По ходу событий на участке армии Батова чувствовалось, что наступление
развивается успешно. С каждым часом увеличивалось количество наших войск на
западном берегу. Противник был уже вынужден вводить в бой свои резервы. Вернуть
завоеванное нашими частями пространство он был не в силах и теперь стремился
хотя бы задержать дальнейшее наше продвижение на этом участке. В контратаках уже
участвовали усиленные танками части 27-й пехотной дивизии СС
"Лангемарк" и 28-й
пехотной дивизии СС
"Валония", составлявшие резерв 3-й танковой армии. А ведь
бой только начинался, на западном берегу Вест-Одера пока дрались только наши
передовые части без танковой поддержки и, по существу, без артиллерии
сопровождения пехоты. Но своим мужеством, самоотверженностью эти части вынудили
врага уже ввести свои резервы. Наши солдаты не оглядывались назад. Они шли
вперед или удерживали захваченный объект из последних сил, но не уступали его
врагу. [348]
Уже к тринадцати часам на участке 65-й армии действовали две 16-тонные паромные
переправы. К вечеру на западный берег Вест-Одера был переброшен 31 батальон с
пятьюдесятью 45-миллиметровыми пушками, семьюдесятью 82- и 120-миллиметровыми
минометами и пятнадцатью легкими самоходными установками (СУ-76). За день боя
войска Батова заняли плацдарм свыше 6 километров шириной и до 1,5 километра
глубиной. Здесь ужо сражались четыре дивизии стрелковых корпусов К. М. Эрастова
и Н. Е. Чувакова. Переправа войск на плацдарм продолжалась.
С командующим артиллерией А. К. Сокольским, командармом 4-й воздушной К. А.
Вершининым и начальником инженерных войск Б. В. Благославовым мы прибыли на
наблюдательный пункт Батова. Отсюда хорошо просматривалась на некоторых участках
береговая полоса Вест-Одера, правда, не на большую глубину, потому что берег
противника господствовал над нашим, но многое все же можно было увидеть. В
частности, мы наблюдали вражескую контратаку силой до батальона с семью танками.
Она происходила на участке 37-й гвардейской стрелковой дивизии К. Е. Гребенника.
Вскоре мы увидели, как все семь танков загорелись, подбитые орудиями прямой
наводки, вражеская пехота побежала.
Ознакомившись с обстановкой, принимаю решение: используя успех 65-й армии,
предоставить возможность частям 2-й Ударной воспользоваться одной из переправ
Батова для переброски войск на западный берег Вест-Одера с целью обхода Штеттина
с юга и запада. Конечно, это мероприятие можно было осуществить лишь после того,
как переправятся войска 65-й армии.
Желаю Павлу Ивановичу дальнейшего успеха. Обещаю усилить его армию Донским
гвардейским танковым корпусом М. Ф. Панова, с которым Батову часто приходилось
действовать совместно. Павел Иванович очень обрадовался.
Едем в 70-ю армию к В. С. Попову, на участке которого тоже обозначился успех.
Василий Степанович Попов, как и Батов, занимал своей армией участок
протяженностью 14 километров. Силы в армиях были примерно одинаковые (везде
ощущался у нас большой некомплект в людях, численность дивизий колебалась от 3,5
до 5 тысяч человек). [349]
Но условия наступления на участке 70-й армии были значительно лучше, чем у 65-й,
над флангом которой нависал город-крепость Штеттин с сильным гарнизоном, тяжелой
артиллерией и кораблями, которые могли своим огнем доставить много
неприятностей.
У Попова тоже был хорошо оборудованный наблюдательный пункт, с которого можно
было следить за боевыми действиями, происходившими на довольно большом
расстоянии.
Войска армии приступили к форсированию реки под прикрытием артиллерийского огня.
Артподготовка здесь началась несколько позже, чем у Батова, и продолжалась 60
минут. Переправа осуществлялась на широком фронте с помощью множества лодок,
заранее подтянутых к восточному берегу Вест-Одера. Главный удар армия наносила
на 4-километровом участке, создав плотность артиллерии до 200—220 орудий и
минометов на километр фронта. Под прикрытием артиллерийского огня вся масса
наплавных средств одновременно устремилась к противоположному берегу. Все, кроме
гребцов, вели огонь из пулеметов и ручного оружия.
Противник оказывал упорное сопротивление. По докладу командарма, за утро войска
на плацдарме отбили свыше 16 вражеских контратак. К нашему прибытию на западный
берег Вест-Одера переправились 12 стрелковых батальонов с пулеметами, минометами
и несколькими 45-миллиметровыми орудиями. Противник, пользуясь недостатком на
плацдарме артиллерии, донимал нашу пехоту танковыми атаками. Большую помощь
пехотинцам в это время оказала авиация.
Бои были тяжелые, люди дрались геройски. Упорство, взаимная выручка и страстное
стремление победить помогли им отразить все вражеские удары.
Нам довелось наблюдать работу саперов. Работая по горло в ледяной воде среди
разрывов снарядов и мин, они наводили переправу. Каждую секунду им грозила
смерть, но люди понимали свой солдатский долг и думали об одном — помочь
товарищам на западном берегу и этим приблизить победу.
Долг для них был превыше всего!
В огне и дыму я видел командиров и политработников. В этом аду они умели все
подчинить точному расчету, поддержать организованность и строгий порядок. [350]
Все командиры и политработники отвечали своему назначению. Своим мужеством они
подавали пример и пользовались глубоким уважением среди подчиненных. Это
чувствовалось везде.
Впервые мне пришлось видеть Попова в необычном для него состоянии. Он заметно
нервничал и горячился. Причиной тому было то, что артиллерия не смогла подавить
сильный опорный пункт в районе Грайфенхагена, напротив разрушенного моста через
Вест-Одер. Огонь нескольких пулеметов и реактивных противотанковых гранатометов
(панцер-фауст) гитлеровцев долгое время но давал нашим частям продвинуться по
дамбе и использовать ее для переброски артиллерии и другой тяжелой техники.
Командарм разыскал лиц, виновных в этом упущении. Наверное, крепко досталось бы
товарищам. Пришлось мне вмешаться и немного успокоить расходившегося Василия
Степановича. Кстати, дружной атакой пехоты, поддержанной летчиками-штурмовиками,
злополучный опорный пункт был обезврежен. Тут же на наших глазах саперы подвели
к дамбе понтоны. К концу дня на Ост-Одере действовали девять десантных и четыре
паромные переправы и 50-тонный мост. По Вест-Одеру курсировали шесть паромов,
буксируемые автомашинами-амфибиями. На западный берег стала прибывать
артиллерия, столь необходимая войскам, сражавшимся на плацдарме.
Распрощавшись с Василием Степановичем и его ближайшими помощниками, пожелав им
успеха (в нем уже можно было не сомневаться), мы убыли на свой КП.
Сильно тревожили нас события на направлении действий 49-й армии. Судя по
донесениям командарма Гришина, его войска, начав наступление одновременно с 70-й
армией, успеха не добились. Все попытки преодолеть Вест-Одер были противником
отражены.
На 49-ю армию возлагались большие надежды. Взаимодействуя с правофланговыми
частями 1-го Белорусского фронта, который начал наступать раньше, она должна
была нанести рассекающий удар по противнику, отбросить части его 3-й танковой
армии на север и северо-запад, под удары нашей 70-й армии. Учитывая важность
задачи, 49-й армии больше других выделили средств усиления. И вдруг Гришин
топчется на месте.
Разбираемся в причинах неудачи. Главная из них — [351] ошибка армейской
разведки. Здесь междуречье изрезано многочисленными каналами. Один из них
разведка приняла за основное русло Вест-Одера. В результате весь огонь
артиллерии был обрушен на берег канала, оборонявшийся незначительными силами
противника. А когда наша пехота преодолела канал и подошла к Вест-Одеру, ее
встретил губительный вражеский огонь. Форсировать реку не было возможности.
Командарм И. Т. Гришин принял все меры к подготовке нового удара и просил
разрешения возобновить штурм 21 апреля. Учитывая, что если он прекратит
операцию, то противник получит возможность перебросить свои силы с этого участка
на направления, где у нас наметился успех, я приказал командарму 49 утром
возобновить наступление.
Ошибка командования 49-й армии в определении исходного положения для своего
первого эшелона послужила нам всем горьким уроком. Тем более было обидно, что в
штабе армии были аэрофотоснимки всего участка наступления. Конечно, доля вины
ложилась и на нас — командование фронта: видно, плохо мы проверили готовностъ
армии к действиям. Нечего говорить о переживаниях Гришина. Все мы чувствовали
себя неловко, и каждый задавал себе вопрос: как же все это могло получиться и в
чем именно его упущение? Такая внутренняя самокритика бывает очень полезна. Я
верил, что впредь товарищи не допустят подобного промаха.
Принимая решение на продолжение наступления на участке Гришина, мы продумали
вариант действий и на тот случай, если ему опять не удастся зацепиться за
западный берег Вест-Одера. Тогда часть средств усиления, приданных этой армии,
предполагалось немедленно перебросить к Батову и Попову. Возможность такой
перегруппировки в процессе операции мы предусмотрели заранее, маршруты были
изучены и подготовлены, так что никаких затруднений переброска войск вызвать не
могла.
Подводим итоги первого дня операции. Они оказались более скромными, чем мы
рассчитывали. Но все же войска двух левофланговых армий прочно закрепились на
западном берегу Вест-Одера, вклинившись в оборону противника на отдельных
направлениях до двух километров. Наибольшего успеха достигли войска 65-й армии.
Бои по расширению и углублению захваченных плацдармов продолжались [352] и
ночью. Одновременно производилась усиленным темпом переброска войск на западный
берег реки. С каждым часом наше положение там становилось прочнее.
Большую помощь пехоте в боях на западном берегу оказывала авиация 4-й воздушной
армии, совершившая в этот день 3260 самолето-вылетов. Наше господство в воздухе
было полное. Действия вражеской авиации ограничивались разведкой. В течение дня
мы насчитали в воздухе 69 самолетов противника. Из них 10 было сбито.
Ночью вражеская авиация пыталась применить торпеды и плавучие мины для подрыва
мостов, которые наводили наши саперы. На участке 70-й армии были схвачены
вражеские водолазы-диверсанты, посланные тоже с задачей разрушать наши
переправы.
Всю ночь бомбардировщики Вершинина, в частности полк Бершанской, наносили удары
по переднему краю вражеской обороны против участка 49-й армии.
21 апреля продолжались ожесточенные бои на всем нашем фронте. На участке Батова
противник ввел в бой свежую 281-ю пехотную дивизию, которая, по показаниям
пленных, следовала на берлинское направление, но была возвращена и брошена в бой
в районе Курова, захваченного 65-й армией.
Пока еще везде происходило прогрызание вражеской обороны. Сил для решительного
рывка вперед было ещо слишком мало на наших плацдармах. Это чувствовал противник
и напрягал все усилия, чтобы сбросить нас в реку. Не удавалось! Наши доблестные
солдаты не отступали ни на шаг, а наоборот, использовали любую возможность,
чтобы расширить уже захваченные участки.
Туда, где обозначился наибольший успех, то есть к Батову, перебрасываем два
мотопоптонных батальона с их парками, ранее придававшиеся 49-й армии. К вечеру
на участке Батова на реке Ост-Одер действовали 30-тонный и 50-тонный мосты и
50-тонный паром. На Вест-Одере работали шесть паромных переправ, из них два
парома 16-тонных, большой площади.
У 70-й армии успехи были несколько меньше. Но и ее войска расширили плацдарм, в
частности овладели рощей севернее Паргова, имевшей в той обстановке большое
значение. Удалось ликвидировать важный опорный пункт противника, державший под
огнем дамбу, по которой перебрасывались [353] через заболоченный участок войска
и техника. Были наведены новые переправы через Вест-Одер. Теперь здесь уже
действовали тринадцать десантных переправ и пять паромных. Это позволило в
течение дня перебросить на плацдарм еще девять батальонов и — что очень важно —
дивизионную артиллерию.
Войскам 49-й армии удалось лишь зацепиться за западный берег Вест-Одера, и весь
день шел бой за удержание этих небольших плацдармов. Противник беспрерывно
контратаковал наши части. Поскольку форсирование здесь проходило очень тяжело,
мы старались приковать к плацдармам как можно больше войск противника, а для
переброски главных сил армии использовать переправы ее правого соседа — 70-й
армии. Приданные 49-й армии фронтовые средства усиления передавались Батову и
Попову. Проще говоря, решено было главный удар перенести на правый фланг.
22 апреля войска 65-й армии продвинулись на отдельных участках до двух
километров, заняв несколько населенных пунктов, превращенных неприятелем в узлы
обороны. Сопротивление врага не ослабевало, а все усиливалось. Но, несмотря на
это, на западный берег Вест-Одера были переправлены все стрелковые соединения
армии, истребительно-противотанковая артиллерийская бригада и минометный полк.
Войска с каждым часом чувствовали себя все увереннее. Вечером сюда по каналам
был отбуксирован 60-тонный наплавной мост и за ночь наведен через Вест-Одер. Это
уже было большим достижением. Теперь мы могли перевозить на плацдарм всю тяжелую
технику.
Продолжала непрерывно переправлять свои войска .па западный берег Вест-Одера и
70-я армия. Отражая яростные контратаки врага, наши части шаг за шагом теснили
его. За день они продвинулись до трех километров. Армия переправила на западный
берег одиннадцать батальонов.
Авиация 4-й воздушной армии, несмотря на неблагоприятную погоду, делала все,
чтобы помочь войскам на плацдармах. В течение суток она совершила 3020
самолето-вылетов, из них 1745 в интересах войск 65-й армии. Своими активными и
смелыми действиями летчики не раз выручали наземные войска в критические минуты,
особенно [354] при отражении танковых атак (противотанковой артиллерии на
плацдармах было еще мало).
В результате жарких боев наш плацдарм на западном берегу Вест-Одера достиг 24
километров по фронту и более 3 километров в глубину. Это обеспечивало более
выгодные условия для переправы войск.
Вся беда заключалась в том, что тяжелая техника могла быть переброшена через
пойму только по сохранившимся насыпям и дамбам, а их на участке каждой армии
было не более двух. Это замедляло темп наступления, тем более что противник
держал эти узкие места под артиллерийским огнем. Необходимо было как можно
скорее отбросить его от реки на такое расстояние, которое не давало бы ему
возможности вести прицельный огонь по переправам.
Все внимание Военного совета фронта, политуправления, командующих родами войск и
начальников служб было сосредоточено на решении этой задачи. Мы сердцем
чувствовали, как дорога каждая пушка, своевременно переброшенная на плацдарм, и
делали все, чтобы этих пушек перебросить как можно больше.
К 25 апреля части 65-й и 70-й армий, подкрепленные фронтовыми средствами
усиления, продвинулись до 8 километров, хотя Батову пришлось часть своих войск
развернуть фронтом на север, против штеттинской группировки врага. Чтобы помочь
ему, мы торопили Федюдинского с переброской на плацдарм двух его корпусов. Для
этого ему были предоставлены переправы 65-й армии на ее правом фланге.
70-я армия достигла рубежа Радехов, Петерсхаген, Гартц. Попов переправил на
западный берег и свой армейский резерв — стрелковый корпус. Вечером по
переправам 70-й армии направился на плацдарм 3-й гвардейский танковый корпус.
Подтягивала к этим переправам главные силы в 49-я армия.
У командармов настроение было превосходное: они •уже владели плацдармом 35 на 15
километров. Еще немного — и войска прорвут вражескую оборону. Самое тяжелое
осталось позади. Перенесенные трудности забыты. Солдаты рвутся вперед. И мы уже
начинаем думать, как бы с ходу прорвать вражеский оборонительный рубеж на реке
Рандов, не прибегая к сложным перегруппировкам. Решаем использовать для этого
всю мощь авиации Вершинина. [355] Все танковые корпуса подчиняем командармам.
Предоставляем командармам полную инициативу в решении задачи. Основное — не дать
противнику задержаться на этом, втором оборонительном рубеже.
Но чуть забрезжил рассвет, гитлеровцы снова начали контратаки на всем фронте
нашей ударной группировки. Противник бросил значительную часть своих резервов:
части 103-й бригады СС, 171-й противотанковой бригады, 549-ю пехотную дивизию из
района Штеттина, 1-ю дивизию морской пехоты, прибывшую из района Штольпа с
участка 1-го Белорусского фронта, а также танкоистребительную бригаду
"Фридрих",
почти целиком вооруженную панцер-фаустами и усиленную дивизионом штурмовых
орудий.
Враг опоздал. К этому времени на западном берегу Вест-Одера мы имели силы,
которые ничто не могло остановить. Там уже развернулись три корпуса 65-й армии —
Алексеева, Эрастова и Чувакова — боевых, замечательных командиров. Рядом с ними
сражались два корпуса армии Попова, а третий корпус тоже был готов вступить в
бой. Заканчивали переправу 3-й гвардейский и 1-й гвардейский Донской танковые
корпуса, возглавляемые талантливыми генералами А. П. Панфиловым и М. Ф. Пановым.
Все контратаки противника были отбиты, и войска 65-й и 70-й армий продолжали
развивать прорыв. Контратаками противник лишь ослабил свои силы, понеся огромные
потери и давая нам возможность на плечах его обращенных в бегство солдат
продвигаться вперед. К вечеру 25 апреля был завершен прорыв вражеской обороны на
20-километровом фронте. Наши войска подошли к реке Рандов. В результате боев на
западном берегу Одера были полностью разгромлены не только части, оборонявшие
этот рубеж, но и все резервы, которые подбрасывал сюда противник.
Тем временем войска соседа слева — 1-го Белорусского фронта — уже завязали бои в
Берлине, а правофланговыми соединениями охватывали германскую столицу с севера.
Наше наступление не давало противнику возможности перебрасывать резервы к
Берлину и тем способствовало успехам соседа.
С завершением форсирования Одера войска нашего [356] фронта приступили к
осуществлению маневра с целью охвата главных сил 3-й немецкой танковой армии с
юга
-и юго-запада и лишения их возможности не только оказать содействие берлинской
группировке, но и отойти на запад. 65-я армия с 1-м гвардейским танковым
корпусом получает задачу ударами в северо-западном направлении прижать к морю
все вражеские войска, действующие к северу-востоку от линии Штеттин,
Нойбранденбург, Росток.
2-я Ударная армия двумя корпусами наступает в общем направлении на Анклам,
Штральзунд, а частью сил очищает от противника острова Узедом и Рюген.
Федюнинскому вменялось в обязанность держать тесную связь с Батовым, хотя, зная
Ивана Ивановича как старого, опытного военачальника, я не сомневался, что он и
сам позаботится о взаимодействии с соседями. Учитывая сложность задачи, придаем
Федюнинскому 40-й гвардейский стрелковый корпус 19-й армии.
70-я армия с 3-м гвардейским танковым корпусом наступала в общем направлении на
Варен, Краков, Висмар.
. 49-я армия с 8-м механизированным корпусом и 3-м гвардейским кавалерийским
корпусом Осликовского выполняла прежнюю задачу — шла прямо на запад, к Эльбе.
Трогалась в путь и 19-я армия Романовского. Она должна была наступать по
побережью моря на Свинемюнде (Свинеустье) и далее на Грейфсвальд.
26 апреля войска 65-й армии штурмом овладели Штеттином (Щецин), прорвали оборону
противника на реке Рандов в устремились на северо-запад.
Пытаясь задержать их, немецко-фашистское командование выдвинуло сюда свежие
резервы—так называемую боевую группу
"Ост-Зее", одну из офицерских школ и 1-ю
дивизию морской пехоты. Эти войска предпринимали отчаянные контратаки, в которых
участвовали и части 50-й полицейской бригады СС и остатки резервной 610-й
дивизии. Все они были разбиты. Противник нес огромные потери, но остановить нас
не мог.
Враг давал своим войскам все более громкие названая:
"Ост-Зее", "Висла",
"Померания", "Валония"... Не помогало! Одним названием не поддержать
боеспособность части. [357]
Невольно вспоминались годы гражданской войны. Тогда тоже многократно битые
Колчак, Деникин и другие белые генералы для поднятия духа солдат присваивали
частям звучные наименования: егерские, бессмертные, гренадерские, дикие. Но эти
"бессмертные" и
"дикие" терпели поражение под ударами молодой Красной Армии.
Прорвав вражескую оборону на реке Рандов, сокрушая все на своем пути, двигались
войска Попова. Части 70-й армии разгромили три батальона фольксштурма —
"Гамбург", "Бранденбург" и
"Грайфенхаген".
Развернулась в полную мощь 49-я армия Гришина. Воспользовавшись переправами 70-й
армии, ее главные силы вышли на западный берег Вест-Одера и ударом во фланг и
тыл оборонявшегося на этом участке противника нанесли ему тяжелое поражение.
Бои 26 апреля носили ожесточенный характер. Враг вводил все новые и новые
резервы, вплоть до наспех созданных батальонов фольксштурма с названиями
городов, их сформировавших. Но это была уже агония. Как смертельно раненный
зверь огрызается в диком безумии, так и фашисты дрались до последнего. У них
оставалась лишь одна надежда—дождаться подхода англичан и американцев, сдаться
им, но не советским войскам. На большее, по-видимому, они уже не рассчитывали и
потому дрались с ожесточением обреченных.
В боях этих дней наши воины проявили массовый героизм. Одно стремление вело их
вперед — не дать врагу ни минуты передышки, быстрее покончить с ним. Все
действовали мужественно и умело. Плечом к плечу с пехотой шли артиллеристы,
прокладывая дорогу огнем. Артиллерия крупных калибров сокрушала опорные пункты
врага. Отлично действовали знаменитые
"катюши", буквально сметая контратакующих
гитлеровцев.
Летчики Вершинина наносили удары по подходившим резервам противника и по узлам
сопротивления, прикрывали наши войска с воздуха.
Наш командный пункт был перенесен в Штеттин. До этого управление войсками мы
осуществляли в основном с наблюдательных пунктов, которые располагались на
наиболее важных направлениях действий войск фронта на удалении 2,5—4 километра
от передовых подразделений. Не могу не отметить отличную, самоотверженную работу
наших связистов. Как командование фронта, так [358] и командующие армиями всегда
были обеспечены связью со своими соединениями и частями.
Войска нашего левого соседа, 1-го Белорусского фронта, совершив маневр своими
правофланговыми соединениями, обошли Берлин с севера и сомкнулись с частями 1-го
Украинского фронта к западу от германской столицы. Берлинская группировка врага
оказалась в кольце. Советские войска с тяжелыми боями продвигались к центру
города.
В этой обстановке нужно было не допустить попыток со стороны противника ударом с
севера облегчить положение своей берлинской группировки. А у нас имелись данные
о том, что гитлеровцы перебрасывают морем свои войска с Земландского полуострова
и с косы Хель (Данцигская бухта). Поэтому мы больше всего уделяли внимания
действиям войск 49-й армии, следовавшей на запад вместе с 8-м механизированным и
3-м гвардейским кавалерийским корпусами. Они должны были отсекать гитлеровские
части, направляющиеся к Берлину, и отбрасывать их на север, под удары 70-й
армии.
27 апреля наступление продолжалось. 2-я Ударная армия, очистив от неприятеля
остров Гристов, своим правым флангом подошла к Свинемюнде. Главные ее силы,
действуя вдоль южного берега Штеттинской гавани, продвигались на Анклам,
Штральзунд. По пути они уничтожали отошедшие в северном направлении части
штеттинского гарнизона и подразделения 4-го полка
"Померания", оборонявшегося
севернее Штеттина.
Войска всех армий фронта успешно развивали наступление. Начиная с 27 апреля враг
уже не мог сколько-нибудь прочно закрепиться ни на одном рубеже. Началось
стремительное преследование его отходящих частей, хотя они не упускали случая
оказывать нам сопротивление.
Отступая, вражеские войска взрывали за собой мосты, минировали и разрушали
дороги, пытались дать — бой в каждом удобном для обороны населенном пункте. Но,
несмотря на это, скорость продвижения наших войск в сутки достигала 25—30
километров. Сметая все преграды, на своем пути в уничтожая сопротивлявшегося
врага, наши войска неудержимо продвигались вперед. Вскоре 2-я Ударная армия
Федюнинского и 65-я Батова, наступавшие в северо-западном направлении, уничтожив
и [359] пленив отходившие перед ними вражеские части, достигли побережья
Балтийского моря.
70-я армия Попова и 49-я Гришина столкнулись с резервами противника, выдвинутыми
им в лесисто-озерный район Нойштерлиц, Варен, Фюрстенберг. Здесь пытались
закрепиться части 7-й немецкой танковой дивизии, переброшенные морем из района
Данцигской бухты, 102-я дивизия особого назначения и пехотная дивизия
"Шлягитер"
из резерва главного командования, 5-я парашютная дивизия с западного фронта, а
также остатки 25-й моторизованной, 5-й легкопехотной, 3-й морской, 156-й
пехотной, 606-й особого назначения дивизий и фольксгренадерского артиллерийского
соединения, отошедшие в полосу наших войск под ударами правого крыла 1-го
Белорусского фронта. Все эти вражеские части ударами войск Попова и Гришина при
содействии танкового корпуса Панфилова и 8-го механизированного корпуса, а также
авиации Вершинина были разгромлены, уничтожены, а остатки их пленены.
Наступление 49-й и 70-й армий продолжалось безостановочно.
3 мая 3-й гвардейский танковый корпус Панфилова юго-западнее Висмара установил
связь с передовыми частями 2-й британской армии.
4 мая вышли на разграничительную линию с союзниками и войска 70-й, 49-й армий,
8-го механизированного и 3-го гвардейского кавалерийского корпусов (конники
дошли до Эльбы). Части 19-й армии Романовского и 2-й Ударной Федюнинского еще
сутки вели бои—очищали от гитлеровцев острова Воллин, Узедом и Рюген. С
овладением этими островами закончилась наступательная операция 2-го Белорусского
фронта. Правда, приходилось еще прочесывать отдельные районы, обезвреживать
небольшие группы гитлеровцев, остававшиеся в тылу наших войск.
Много хлопот доставил нам датский остров Борнхольм, превращенный
немецко-фашистским командованием в военно-морскую базу и перевалочный пункт для
переброски за границу своих войск, застрявших на косе Хель, в районе Данцигской
бухты, и на изолированных плацдармах в Курляндии. Наше предложение командующему
немецкими войсками на острове генералу Вутману и его заместителю по морским
делам капитану 1 ранга фон Кеметцу о капитуляции было отклонено. Пришлось [360]
приступить к высадке десанта. Две стрелковые дивизии 19-й армии были погружены
на корабли. Организацию десантной операции я поручил начальнику оперативного
управления штаба фронта генералу П. И. Котову-Легонькову, который действовал
совместно с командиром Кольбергской военно-морской базы. Нам всем тоже, конечно,
пришлось приложить свои усилия. Впоследствии навалились заботы с обеспечением
продовольствием и всем необходимым высаженных на Борнхольме наших войск.
Балтийское море было засорено минами, которые ставили и немцы и союзники.
Документация отсутствовала, работы по тралению фарватеров только начинались.
Каждый рейс к острову был сопряжен с большим риском. На Борнхольме было
обезоружено и взято в плев свыше 12 тысяч немецких солдат и офицеров и захвачены
большие военные трофеи. Между датским населением острова и нашими войсками с
первого же дня установились дружеские отношения. Жители Борнхольма восторженно
встретили своих освободителей.
Мы в Германии. Вокруг нас жены и дети, отцы и матери тех солдат, которые еще
вчера шли на нас с оружием в руках. Совсем недавно эти люди в панике бежали,
заслышав о приближении советских войск. Теперь никто не бежал. Все убедились в
лживости фашистской пропаганды. Все поняли, что советского солдата бояться
нечего. Он не обидит. Наоборот, защитит слабого, поможет обездоленному. Фашизм
принес немецкому народу позор, несчастье, моральное падение в глазах всего
человечества. Но гуманен и благороден советский солдат. Он протянул руку помощи
всем, кто был ослеплен в обманут. И это очень скоро поняли немцы. Стоило войскам
остановиться на привал, как у походных солдатских кухонь появлялись голодные
немецкие детишки. А потом подходили и взрослые. Чувствовали, что советские
солдаты поделятся всем, что они имеют, поделятся с русской щедростью и с
отзывчивостью людей, много испытавших и научившихся понимать и ценить жизнь.
Объезжаем войска. Они теперь размещены на
огромном пространстве — от побережья Балтийского моря до предместий Берлина.
На рассвете направляюсь в штаб 70-й к Попову. Дорога пролегает через густой лес.
И вдруг шоссе запрудила колонна солдат. Знакомые темно-зеленые мундиры. Немцы!
Рука невольно тянется к пистолету. Но не успел его выдернуть из кобуры.
Спохватился: война-то ведь кончилась! Чтобы окружающие не заметили, отрываю руку
от оружия и достаю из кармана портсигар.
Колонна остановилась, чтобы пропустить нашу машину. Сотни немецких солдат
смотрят на нас. Некоторые с любопытством, большинство же—с тупым безразличием.
Когда-то они были другими. С торжеством победителей маршировали по городам
Европы, грабили захваченные страны. Кровью, пеплом и развалинами отмечен их путь
на нашей земле. Они кичились своей непобедимостью и сумели многих убедить в ней,
пока не столкнулись с нашим солдатом. Потом были бои под Москвой, Сталинград,
Курск, Днепр, Варшава, Одер и Эльба. Теперь ничего не осталось от могущества
гитлеровской армии. Только колонны пленных—растерянных, подавленных людей в
потрепанных зеленых мундирах. Многие из них впервые задумались всерьез и начали
кое-что соображать. Пусть, пусть больше думают! Поражение тоже бывает на пользу:
оно учит, заставляет даже самых недалеких трезво взглянуть на жизнь и понять
меру своей вины и свою ответственность перед историей.
Офицер, с несколькими бойцами сопровождавший пленных, доложил, куда следует
колонна. Наша машина тронулась. Но долго еще по обочине тянулась вереница
пленных. Казалось, и конца им не будет.
А ведь совсем недавно у этих людей было оружие. [362]
Сколько усилий и жертв потребовалось, чтобы выбить его из рук и повергнуть в
прах фашистский режим, который посылал их убивать, порабощать и грабить. Это
сделали мы, солдаты Страны Советов.
И в моей душе росло чувство гордости за наших воинов, за наш народ, который в
титанической борьбе поставил врага на колени. Гордости за то, что и я принадлежу
к этому народу-великану и что какая-то крупица и моего труда заложена в
одержанной победе. Это не было самодовольство, нет. Это было именно чувство
гордости.
По дорогам Германии ползли не только унылые колонны пленных. На дорогах бурлила,
била через край и подлинная человеческая радость. Толпы людей с криками
ликования встречали нас, приветствовали на всех языках мира. Сердце замирало при
виде этого разноплеменного людского моря. Многие были в отрепьях, изможденные
донельзя, еле держались на ногах, поддерживали друг друга, чтобы не упасть. А в
глазах — счастье.
Это вчерашние узники фашистских концлагерей, люди, которых ожидала смерть. Их
освободили, им вернули жизнь мы, советские солдаты.
Здесь были люди, согнанные в Германию из всех стран Европы. Бесправные рабы,
обреченные на непосильный труд, голод, болезни, теперь они снова стали
свободными людьми, возвращались к своим домам, к своим семьям. И благодарили за
это нас, советских солдат.
Кого здесь только не было: поляки, чехи, сербы, черногорцы, французы, бельгийцы.
Всех не перечесть. Трудно описать их восторг, радость, безграничную
благодарность, выражаемые словами, жестами, взглядами, обильными счастливыми
слезами. Они встречали нас с песнями на родном языке, с флагами, плакатами,
поясняющими, к какой нации принадлежат освобожденные. Возгласы в честь советских
воинов, в честь Советской страны одинаково вдохновенно звучали на всех языках.
Эти трогательные моменты на всю жизнь врезались в нашу память.
Здесь было и много французских, английских, американских, бельгийских,
голландских солдат и офицеров, в разное время попавших в плен к гитлеровцам.
Особенно много среди них оказалось бывших летчиков. Среди освобожденных был и
начальник генерального штаба бельгийской армии с большой группой генералов и
офицеров. [363]
У Военного совета фронта помимо текущих дел появились новые. Нам пришлось взять
на себя заботы о десятках тысяч людей, освобожденных из фашистской неволи. Позже
мы получили десятки, сотни писем от правительств и разных организаций с горячей
благодарностью за освобождение их соотечественников и заботу о них.
8 мая был подписан акт о полной, безоговорочной капитуляции немецко-фашистских
вооруженных сил.
Не описать счастье наших солдат. Не смолкает стрельба. Стреляют из всех видов
оружия и наши, и союзники. Палят в воздух, изливая свою радость. Ночью въезжаем
в город, где разместился наш штаб. И вдруг улицы озарились ярким светом.
Вспыхнули фонари и окна домов. Это было так неожиданно, что я растерялся. Не
сразу пришла догадка, что это конец затемнению. Кончена война! И только тогда я
до конца понял значение неумолчной трескотни выстрелов. Пора положить конец
этому стихийному салюту. Отдаю распоряжение прекратить стрельбу.
Командир 3-го гвардейского танкового корпуса генерал А. П. Панфилов, корпус
которого первым встретился с британскими войсками, вручает мне приглашение
фельдмаршала Монтгомери. На следующий день мы с группой генералов и офицеров
едем в Висмар. Еще до въезда в город нас встречают британские офицеры в
обыкновенной полевой форме, только не в касках, а в беретах. После короткой
официальной церемонии они сопровождают нас к резиденции своего командующего.
Чувствуется, что англичане стараются сделать встречу как можно более теплой. Мы
отвечали тем же.
Вот и фельдмаршал Монтгомери. Обмениваемся крепкими рукопожатиями и
поздравлениями с победой. Англичане строго соблюдают ритуал. Гремит орудийный
салют, застыли шеренги почетного караула. А после церемонии завязалась
оживленная беседа. Наши и британские генералы и офицеры втягиваются в общий
разговор. Ведется он и через переводчиков и без них. Монтгомери держится
непринужденно, видно, и ему передалось общее настроение.
Конечно, не обошлось без фотографов, художников, корреспондентов, их, я бы
сказал, было слишком много. Удивляться, пожалуй, этому нечего. Ведь это была
первая [364] встреча военачальников двух союзных армий после четырехлетней
кровавой войны с общим врагом — фашистской Германией.
Когда все познакомились друг с другом, фельдмаршал пригласил в зал. На столах —
угощение. Но не до него — люди по-прежнему увлечены беседой.
Меня с фельдмаршалом засняли у карты, вывешенной на стене. Снимались все: кто в
одиночку, кто группами.
Встреча прошла тепло и оставила у нас хорошее впечатление. Британские офицеры,
да и сам Монтгомери, оказались в действительности проще и общительнее, чем мы их
себе представляли. Тепло прощаемся. Провожают нас те же офицеры во главе с
генералом Боулсом, командиром воздушно-десантной дивизии.
На любезность мы ответили любезностью и пригласили к себе фельдмаршала
Монтгомери и его соратников. Прием решено было провести с русским
гостеприимством.
В почетный караул ставим кубанцев 3-го гвардейского кавалерийского корпуса
Осликовского в конном строю, в полной казачьей форме. На Монтгомери и его
офицеров они произвели огромное впечатление. Англичане долго провожали
восхищенными, взглядами лихо удалявшуюся конницу. После церемонии встречи гости
были приглашены в большой зал, где умело и со вкусом был сервирован стол. Сидя
за обильным столом (у англичан беседовать приходилось стоя), наши гости
почувствовали себя еще лучше. Беседа приняла задушевный характер. Сам
Монтгомери, сначала пытавшийся в очень деликатной форме ограничить время своего
визита, перестал поглядывать на часы и охотно втянулся в общий разговор.
В заключение с концертом выступил наш фронтовой ансамбль. А нужно сказать, он у
нас был прекрасным. Этим мы окончательно покорили британцев. Каждый номер они
одобряли такими неистовыми овациями, что стены дрожали. Монтгомери долго не мог
найти слов, чтобы выразить свой восторг и восхищение.
Уже поздно вечером фельдмаршал и его офицеры тепло распрощались с нами.
Эта встреча вселила в нас чувство уверенности, что люди разных государств,
говорящие на разных языках, [365] и даже с разной идеологией при желания могут
жить в дружбе, с уважением относясь друг к другу.
Наши солдаты ликовали. Я смотрел на их восторженные лица и радовался вместе с
ними.
Победа! Это величайшее счастье для солдата — сознание того, что ты помог своему
народу победить врага, отстоять свободу Родины, вернуть ей мир. Сознание того,
что ты выполнил свой солдатский долг, долг тяжкий и благородный, выше которого
нет ничего на земле!
Враг, пытавшийся поработить наше социалистическое государство, разбит и
повержен.
Тяжелые годы пережила наша Родина. В этой войне решалась ее судьба, судьба
каждого из нас. Советские люди понимали это и по зову партии поднялись все, как
один, на защиту своего социалистического Отечества, советского общественного и
государственного строя, всех своих революционных завоеваний. И война стала
всенародной.
Наше социалистическое государство оказалось сильнее фашистской Германии.
В смертельной борьбе, начавшейся в крайне невыгодных для нашей страны условиях,
проявились во всем величии несокрушимое единство советского народа, безграничная
любовь наших людей к своей Родине, их верность ленинским идеям. Народ понимал и
воспринимал политику Коммунистической партии как свою собственную и поддерживал
ее до конца.
Оправдались бессмертные слова В. И. Ленина:
"Никогда не победят того народа, в
котором рабочие и крестьяне в большинстве своем узнали, почувствовали и увидели,
что они отстаивают свою, Советскую власть— власть трудящихся, что отстаивают то
дело, победа которого им и их детям обеспечит возможность пользоваться всеми
благами культуры, всеми созданиями человеческого труда"{4}.
В огне испытаний безграничную преданность своему народу и партии, правительству
проявили воины Советской Армии. Каждый из нас крепко запомнил лозунг партии:
"Наше дело правое, мы победим!" Вера в победу [366] ее покидала нас никогда,
даже в самые тяжелые моменты, а их было немало.
Беззаветная преданность своему народу и государственному строю проявлялись в
бесчисленных подвигах на поле брани. Героями становились миллионы. Солдаты
стояли насмерть на своих рубежах, грудью бросались на амбразуры вражеских дотов,
летчики и танкисты не задумываясь шли на таран. Героями были все—и те, кто
устремлялся в атаку сквозь стену огня, и те, кто под снарядами строил мосты и
тянул провода к командным пунктам. Слава вам, чудесные советские люди! Я
счастлив, что был вместе с вами все эти годы. И если я смог что-то сделать, так
это благодаря вам.
В сражениях крепла и мужала наша армия. Вырастали кадры замечательных командиров
и политработников. Совершенствовалось тактическое, оперативное и стратегическое
руководство Вооруженными Силами.
В годы грозной опасности, нависшей над нашей Родиной, весь советский народ еще
теснее сплотился вокруг Коммунистической партии и Советского правительства.
Доблесть фронтовиков подкреплялась и вдохновлялась трудовой доблестью рабочих и
колхозников, интеллигенции, наших героических женщин, молодежи. Это они,
миллионы неутомимых тружеников, ковали оружие для фронта, кормили и одевали
солдат, согревали своей заботой, теплом своих сердец.
Душой и вдохновителем всенародной борьбы явилалась наша Коммунистическая партия
— руководящая и направляющая сила советского общества, испытанный в боях
авангард советского народа.
Великая Отечественная война была всенародной. И победа над врагом тоже была
победой всенародной. Армия и народ праздновали ее одной дружной семьей. И от
этого еще полнее, еще больше было наше солдатское счастье...